Если бы Пушкин жил в наше время... - Бенедикт Михайлович Сарнов

— Как раз по этому поводу, — отвечает Р. Эсснов, — у меня были разногласия с издательствами, особенно при выходе книги «Дорогами доброты», вышедшрй в «Советском писателе» еще в 1984 году. Из нее без моего согласия изъяли подробности геок-тепинского сражения, в котором погибло много туркмен, а также о роли генерала Скобелева. На Шипке он действительно выполнял справедливую миссию, а при осаде Геок-Тепе был захватчиком. Недаром его в народе окрестили «гёзя ганлы» — генерал с «кровавыми глазами».

Вот оказывается, чем стал генерал Скобелев «в племени теке» — генералом с кровавыми глазами.

Как следует из этого рассказа Р. Эсенова о своих разногласиях с издательствами, Юрий Кузнецов не одинок в стремлении изобразить захватчика в роли благодетеля. Лживый и лицемерный взгляд на историю, согласно которому все малые народы добровольно присоединялись к (России, испытывая при этом несказанное счастье, придуман не Юрием Кузнецовым. Он лишь дальше других пошел по этому давно проторенному пути.

Однако далеко не всегда царская Россия изображается нашими поэтами в роли великодушной защитницы и спасительницы покоренных народов. У этой фальшивой монеты есть и другая, оборотная сторона.

Характерно в этом смысле стихотворение Станислава Куняева «Всесоюзная перепись», напечатанное в «Литературной газете» 20 мая 1987 года:

На Тунгуске перепись идет,

и тунгус, что записался русским,

чистой каплей влился в мой народ,

оставаясь зернышком тунгусским.

Русь моя, рождаемость низка!..

Но, как чудо, что в тебе исконно,

Нынче ненца, завтра коряка

ты в свое усыновляешь лоно.

Испокон ведется на Руси:

власть грешит а каяться народу,

потому, калмык, меня прости

за свою былую несвободу.

Лес рубили — сыпалась щепа,

иссякал запас любви и сердца,

потому горчит моя судьба

горечью изгнанника-чеченца…

На Тунгуске перепись идет,

и тунгус, что русским записался,

в многокровный русский мой народ

влился, но самим собой остался.

Коль посильно платят за добро,

то как племя, думаю, не сгинут,

и еще достоинство одно:

никогда отчизну не покинут.

Словом, будь «всяк сущий в ней язык»!

Но коль не хватает русской плоти,

выручает «друг степей калмык» —

изучайте перепись — поймете…

Может показаться, что картина эта прямо противоположна той, которую нарисовал Юрий Кузнецов. Там захватчики выступают в роли благодетелей покоренных племен. Покоряя их, они оказывают им как бы некую услугу. Здесь же — наоборот: некогда покоренные племена выступают в роли благодетелей по отношению к великому народу, попавшему нынче в трудное положение («рождаемость низка!»), — «выручают» попавшего в беду «старшего брата», делятся с ним самым кровным своим достоянием — собственною плотью.

Но это — только на первый, невнимательный взгляд. В действительности же процитированное стихотворение Куняева не только не противоречит центральной идее, заключенной в стихах Ю. Кузнецова о генерале Скобелеве, — оно эту идею логически продолжает и развивает. Ведь тунгус и «друг степей калмык» не просто так «выручают» попавший в беду русский народ. Они, как говорит поэт, «посильно платят за добро». Слово «посильно» тут особенно красноречиво: добра, видать, получили в свое время так много, что теперь вовек им не расквитаться. Выплачивают свой долг, значит, не целиком, а «посильно», то есть отдают кто сколько может. Но это, в конце концов, частность. Главное, что образ народа-благодетеля, осчастливившего малые народы и племена, остается непоколебимым. Оказывается, народы эти были вовсе не покорены, а усыновлены Русью («Но, как чудо, что в тебе исконно, нынче ненца, завтра коряка ты в свое усыновляешь лоно»). Не худо бы, конечно, спросить тунгуса и «друга степей калмыка», а заодно и чеченца, сильно ли жаждали они такого усыновления.

Кстати, о калмыках и чеченцах. «Власть грешит, а каяться народу», — не без самодовольства говорит поэт, прося прощенья (от имени всего русского народа, как видно) у калмыка за грехи, содеянные властью. Однако справедливости ради следует отмстить, что «власть» покаялась перед калмыками лет за тридцать до того, как на этот нравственный подвиг решился Станислав Куняев.

С чеченцами же у него дело обстоит еще хуже. «Лес рубили — сыпалась щепа…» — так объясняет он причину выселения чеченцев из родимого края. Пословица эта («лес рубят — щепки летят») была у всех на языке в приснопамятном 37-м. В то время она наполнилась совершенно особым смыслом: приложенная к тогдашней ситуации, пословица эта как бы предполагала, что лес рубить необходимо, лес рубится для нашего всеобщего блага. Но — ничего не поделаешь! — приходится мириться с тем, что вместе с этим справедливо обреченным на гибель лесом порою гибнут ни в чем не повинные «щепки».

Чудовищная безнравственность уподобления единственной и неповторимой человеческой жизни случайно попавшей под топор щепке даже и тогда была очевидна для многих. Сегодня, когда мы знаем, какой рубили лес, оно звучит стократ безнравственней. Но даже и в те времена, не то что нынче, никому, кажется, не приходило в голову уподобить щепке целый народ.

Есть в этом стихотворении еще один весьма красноречивый оттенок. Свой перечень достоинств малых наций и племен, влившихся в «многокровный» русский народ, поэт завершает таким многозначительным намеком:

И еще достоинство одно:

никогда отчизну не покинут.

Рассказывают, что незадолго до (или вскоре после) депортации чеченцев, калмыков, ингушей, крымских татар и других сосланных наций Сталин на каком-то очередном банкете в Кремле дал этой акции (готовящейся или уже совершившейся) такое идеологическое обоснование:

— В народной песне поется, — будто бы сказал он, — что «за столом никто у нас не лишний». Но жизнь показала, что есть лишние за этим столом…

Тем, кто тогда был объявлен «лишними», Станислав Куняев ныне приносит свои запоздалые извинения. Но сталинская железная логика и поныне сохраняет для него свое властное обаяние и несокрушимую силу. И сегодня, оказывается, есть лишние за нашим общим столом.

Лишние — это те, кто, так сказать, по определению, по одному только факту принадлежности к определенной нации могут быть заподозрены в том, что готовы покинуть отчизну.

В чей огород брошен этот камушек, объяснять не надо.

Тунгус и «друг степей калмык» отчизну, конечно, не покинут. Но лишь по той единственной причине, что им просто некуда податься. А то, что он, этот самый тунгус, «русским записался», так в этом деликатном предмете еще надо разобраться. Кто знает! Может быть, вовсе