Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

щипан, раздерган. Типографские рабочие помогают ставить печки, сколачивают из досок топчаны. Хорошо, что выбрались из болотного леса, из Бора. Здесь живописнее, впадину вдоль Робьи продувает ветер и есть хоть немного простора.

Радость — письмо от родных. Мария Михайловна получила пропуск в Москву. Просит писать уже туда. Письмо бодрое, хорошее. Мне сразу стало легче, спокойнее.

В редакции тяжко. После моих умных товарищей из пропаганды — начитанных, думающих — редакционные литсо-трудники очень провинциальны и убоги. Плоское зубоскальство с натугой, мальчишеское задирание друг друга и бесполезная, липкая матерщина.

Все это можно было бы не замечать, если бы я мог уверенно работать, но ведь я не журналист. Здесь нужна оперативная работа, а мое стремление заглянуть глубже только тормозит меня в этом деле, где все строится на горячих темпах.

10 ноября. Головенъки.

Должен собрать для газеты материал о дружбе народов. На машине тридцать километров, дальше — пешком десять километров.

Сижу в дивизионной редакции, жду редактора — он должен знать людей своей дивизии.

На подоконнике лежит «История дипломатии». Взял б руки: войны, войны, войны... Бросил — вызывает отвращение: непрерывные войны, предательства, опять войны, предательства, войны!

12 ноября. КП 391-й дивизии.

Встреча с делегатами трудящихся Челябинска.

Этлин — старая чекистка, немного похожа на писательницу Шагинян. У нее было благоговение перед фронтом Увидела не то, иллюзия рухнула. Говорит о том, как ее удивляет развязность некоторых девушек и после аскетической жизни тыла коробит обилие еды и выпивки при встречах делегатов с военными.

Она ждала газетно-журнального, голого, аскетического подвига и не понимает, что значит жизнь на передовой, когда война длится три года

Спутник Этлин — угрюмый стахановец, пожилой рабочий с прижатыми большими ушами. Узкое бледное лицо с неизгладимыми следами оспы. Смятый пиджачок, а под ним классическая для русского рабочего черная косоворотка с трогательными беленькими пуговками. Молчалив. Руки все время держит на коленях. Выступая в ротах и батальонах, всюду, как молитву, говорит одно и то же: «Я работаю на заводе. Даю продукцию сверх нормы триста — триста пятьдесят процентов (ударение на первом «о»). Уезжая к вам, я дал четыреста процентов. Эту выработку удержу до конца войны. Да здравствует наш великий вождь товарищ Сталин!»

Вот и все. Казалось бы, что можно сделать с этими фразами на фронте? Однако уже сама его трогательная косоворотка и такое дорогое своей простотой лицо мастерового производят неотразимое впечатление. Слова он говорит как будто газетные, но в его голосе нет и тени чего-либо похожего на официальную торжественность. Это — подлинник. Поэтому его слова западают глубоко в Душу.

Замполит Куцепин организовал в избушке Политотдела ужин для делегатов, пригласил на встречу с ними врачей из медсанбата. Немножечко выпили, чуть-чуть. Куцепин просил не петь, считал неудобным это делать на официальной встрече в Политотделе. Но заткнуть рот было невозможно, и вскоре не только пели, но и танцевали на двух квадратных метрах.

Потом врач-капитан — цыганка — пела резким, высоким голосом «хватающие за душу» романсы.

Этлин сначала корчилась от того, что видела и слышала, но, когда мы хором запели «Прощай, любимый город», успокоилась. Постепенно с ее лица, до сих пор сохраняющего наставнические черты политработника эпохи военного коммунизма, сошла тень недоумения и упрека. Хоровое пение успокоило ее. Она вытащила меня покурить из душной избушки и здесь, в темноте, начала отводить душу.

— Мне кажется, вы здесь забываете о нас и не понимаете героизма тыла,— сказала Этлин.— Ведь мы потеряли железные рудники Кривого Рога, донецкий уголь. Поймите — донецкий уголь! Потеряли металлургию Украины, лучшие наши электростанции. А война — ведь это уголь, металл. электроэнергия... Начался топливный голод... Это значит, под угрозой производство танков, снарядов... Но в тылу совершаются чудеса. Растет производство не только на старых заводах, создаются новые гиганты. Вы только подумайте, в этом году в угольную промышленность переброшено рабочих в четыре раза больше, чем в прошлом году, в черную металлургию двинуто в два раза больше рабочих, чем в прошлом году. Рабочие Урала, Кузбасса, Караганды творят чудеса. Под землей в забоях работает 70 процентов коммунистов всего Кузбасса. Вы подумайте! Пришли тысячи людей, которые никогда в жизни не были под землей: женщины, безусые парни,— ведь эти армии тоже надо обучать — как вы думаете? Строятся новые шахты, выросла новая «подземная Караганда». Неузнаваемо меняется технология. У нас уже перешли на штамповку башен танка Т-34. Это делает ее менее уязвимой и упрощает производство.

Рассказывая все это, Этлин взяла своею жесткой, горячей рукой меня за запястье и сильно сжимала его, чтобы все, что она говорила, вошло в меня глубже. Я все время ждал, что она задаст мне вопрос: «А что ты делаешь для победы, что?»

В самом деле, все ли я делаю, что могу, бродя по военным дорогам? Не убегаю ли я от самого себя и не отлыниваю ли от чего-то самого главного? Мне стало душно на свежем воздухе. Я освободил свою руку и сказал Этлин:

— Все, что вы говорите, это необыкновенно важно. Но это надо знать не только мне,— расскажите про это бойцам, расскажите командирам.

— Здравствуйте вам! А зачем же я сюда приехала? — сказала Этлин, добродушно усмехнувшись.— Мы уже договорились с товарищем Куцепиным — завтра я иду в батальоны и в роты.

Ночью жестокий минометный налет. Не знаю, где была в это время Этлин, скорбящая о нравах на фронте.

Язык:

«— Товарищ полковник, я совершил роковую ошибку.

— Я не понимаю, что такое роковая. Вы говорите со мной проще!»

Из 4-й стрелковой роты для беседы со мной вызвали командира отделения — татарина Вахирова. Ему сорок лет, он пришел бледный, с шумной одышкой. Рассказал то, что мне как раз и надо — об отношениях в его многонациональном отделении: узбеки, казах, лезгинец, чеченец. Он знает узбекский, казахский и киргизский языки (в них много общего с татарским). Когда в библиотеке не хватало татарской художественной литературы, он брал книги на этих языках и постепенно начал понимать почти все. Сейчас он помогает своим бойцам писать письма на родину, усваивать технику.

Совестливый, правдивый человек. Другой на его месте был бы рад, что его из передней траншеи, где впереди одни только немцы, вывели из-под огня,— старался бы растянуть беседу. А этот все время стремился обратно, беспокоился, что оставил отделение и что в случае чего молодежь без него может