Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

15 ноября. Заря.

Тоскливый блиндаж партотдела редакции. Негде приткнуться даже с этой тетрадкой для записей. Стынут ноги. Едкий дым из железной печурки. Незаправленные, гаснущие и чадящие гильзы. Мелкий дождичек падает на голую, уже промерзшую землю. Майор Петров, цензор, кашляет, задыхается во сне от эмфиземы легких, скрежещет зубами. На соседней со мною койке неряшливо храпит редакционный художник Савчук, старый, опустившийся человек, которого ничто не интересует.

Вдобавок ко всему приносит свою машинку машинистка, и литсотрудник Автоманов диктует ей очередной материал.

Мой друг, не падай духом: твой дебют, твой первый очерк «Летописец седьмой роты» — похвалили на редакционной летучке.

Изречение цензора, готовящегося отойти ко сну и сидящего на кровати в нижнем белье с ножницами в руках: «На ногах ногти растут значительно медленнее, чем на руках».

Язык:

«Этот человек знает, где надо наступить на ногу, а где лизнуть зад»,

«Капитан атрофируется: не пьёт вина, не знакомится с девушками».

«Я бы заставил его забыть, что такое высшая математика».

«Это делается для пользы службы, без всякой потусторонней мысли».

18 ноября.

На меня словно наложено проклятие. Уста мои запечатаны, как у великого грешника. Я многое видел, многое знаю, достаточно пережил, может быть, даже слишком достаточно, очень многое записал в тетрадки, но ничего не могу сказать вслух, ничего не могу написать и обнародовать. Но это уж материал для психиатра.

Очень сыро в блиндаже. Сделанная из жести скоба— ручка входной двери — всегда мокрая. Копни пол на лопату— и вода. Все сырое в блиндаже: стены, потолок, одеяло, гимнастерка, портянки, полотенце. Погода тоже хороша: идет дождь. Дрова и те сырые—дымят. Приходил комендантский патруль, потребовал прекратить топку днем или пользоваться только сухими дровами.

В щелях наката шмыгают мыши, и оттуда на постели, на книги, на рукописи сыплется сухая глина, забивается в волосы, трещит на зубах.

В отделение пропаганды пришел с мышеловками боец. По его словам, он из команды, которая занимается «дератизацией» с целью борьбы с распространяемой мышами болезнью «туляремией». Саша Королев пытался осмыслить происхождение слова «Дератизация» и решил: вероятнее всего, «дратизация», то есть драть мышей. Я попытался связать это с французским словом «гаЬ — крыса, но мои познания успеха не имели.

Дератизатор поставил вдоль стен двенадцать мышеловок. Агитаторы назвали это «линия мышино».

13ЙЩА.--

Прошу передать эту тетрадь в Политотдел Ударной армии, с тем чтобы она была передана моей семье по адресу: Москва, Чистые пруды, 23, кв. 3.

В. Ковалевский

28 ноября 1943 г. Заря.

Северо-Западный фронт больше не существует. Организованы новые фронты. Наша Ударная входит теперь во 2-й Прибалтийский фронт. Командует этим фронтом генерал армии Попов, Мехлис—член Военного Совета фронта.

Нам отдан громадный участок, до самого озера Ильмень. Ясно, что при такой ситуации нельзя ожидать активных действий. Попросту у нас переходный момент.

Начальник штаба Костич сказал мне, что он не ожидает оживления. Убежден, что немцы отойдут на линию Нарва— Псков. Они все вывозят: фермы мостов, шпалы, рельсы, уничтожают даже телеграфные столбы. Население угоняют, деревни жгут.

Задание разведке: не прозевать отхода немцев, чтобы не было такого позора: мы сидим, перестреливаемся с четырьмя солдатами, а основные силы ушли.

1 декабря.

Кислая погода. Что-то вроде дождя. Снег тает. Мокро. Ноги стынут. От тепла ветки краснотала над Робьей стали фиолетовыми. Стерня, торчащая из-под снега, кажется во время оттепели желтее. На репейниках — чечетки и щеглы и еще какая-то бойкая крылатая мелюзга, шумно налетающая на корм и пасущаяся стайками.

Очень скучно. Литсотрудники ничего не рассказывают. Процветают одни только тупые анекдоты. Так ли было, когда с переднего края возвращались братья-агитаторы!

5 декабря.

Четыре дня был в командировке в 23-й дивизии. Собирался взять материал от знаменитого охотника за «языками» — Козырева. Его отпустили за боевые дела в отпуск, в Свердловск. Заодно обязали побывать на заводах Урала и рассказать о боевых делах.

Козырев мечтал появиться в Свердловске, где он не раз сидел в тюрьме за кражи и хулиганство, хотел показать все свои ордена и медали, нашивки за ранения и гвардейский значок.

Но Козыреву не удалось добраться до Свердловска. В дороге у него открылись раны. На станции Пола его положили в госпиталь и оперировали, вынули три осколка. Теперь его отправили куда-то в тыл долечиваться.

Так и не смог я с ним поговорить.

Но без работы в дивизии сидеть мне не пришлось. Я узнал, что несколько часов назад в районе Большой Ве-щанки произошла неожиданная схватка с немцами.

Мне дали коня и связного, и вскоре я был уже на КП батальона. Дальше с конем не пускают, дальше — пешком по ужасающей грязи. Это в декабре-то!

Обидно — к зиме удалось обуть всех бойцов в валенки, и вот такая отвратительная размазня на болотах. Костров разводить нельзя, сушиться негде. Все ходят с мокрыми ногами, да к тому же еще и лежат на мокром. Закопаться нельзя: копнешь — и вода. Кое-как прикрылись по кустам бортиками из дерна, позамаскировались веточками.

Сегодня комдив приказал: «Всех в тылу, у кого есть сапоги, разуть и дать сухую обувь на самый передок!» А в тылу— это здесь же, второй эшелон той же самой дивизии.

А на передке расчудесные люди. Никаких следов страха, наоборот, азарт охоты, раззуженный удачей. Хоть прошло уже несколько часов после схватки, а все еще возбуждены, переживают вновь и вновь. Очень рады, что появился человек из газеты и что ему все можно рассказать.

Я дошел со связным до того самого опорного пункта роты, на который сегодня напали немцы. Здесь мелкий молодой лесочек, и я смог даже высунуться на нейтральную зону и дойти до самого ничейного полуразрушенного блиндажа, в который они чуть было не заскочили.

Да, вот именно в этом месте семь человек ручным пулеметом и противотанковой пушкой отбили силовую атаку немцев численностью до роты, незаметно накопившихся на рассвете в лесочке. Мне предлагают заглянуть в забросанную еловым лапником яму от тяжелого снаряда — там трупы: немецкий лейтенант и солдаты. Странное чувство на передке, здесь, на краю света. Современное, совершенное оружие и что-то глубоко кустарное во всей обстановке: полянка, мелколесье, траншея, залитая водой, гнездо для бойца с ручным пулеметом, прикрывающего противотанковую пушку в избушечке, сложенной из плиток дерна (словно здесь играют в войну подростки). Впереди на шестьсот метров — никого. В нейтральной