Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Проходы в проволоке удалось проделать хорошие. Группа подползла к немецкому завалу. Поднялись на завал. Заглянули сверху в траншею. Стало видно, что в блиндажах, двери которых выходили в траншею, много немцев. В блиндажах — свет.

Лейтенант Однороленко послал к Лебедеву связного спросить — что делать? Лебедев ответил, что лейтенант сам должен принять решение. Однороленко решил забросать траншею гранатами, а затем ворваться. Без этого нельзя было действовать — слишком много немцев.

Когда бросили гранаты, один из раненых немцев поднял отчаянный крик. Очевидно, вот этот вопль и был Лебедевым издали принят за голос пленного немца.

Таким образом захватгруппа была обнаружена немцами, когда она еще находилась только на завале. Тотчас же по ней начал бить из ближайшей точки пулемет. Затем немцы ушли в укрытие и вызвали минометный огонь по завалу.

Лейтенант Однороленко упал. Когда к нему наклонился разведчик, он сказал:

— Выноси меня, я убит! — и тотчас же умер.

Раненный в грудь его заместитель Дмитриев, когда его пытались поднять товарищи, сказал:

— Оставьте меня, я убит!

Погибла вся группа захвата, вышло только два человека. Вот с ними-то я сейчас и разговаривал. Из всей группы разведчиков из пятнадцати человек убито семь, ранено четыре. Остались на завале невынесенные пять человек — некому было выносить.

С оставшимися в живых двумя разведчиками я и возвратился ночью в роту. Спал на койке убитого Однороленко.

17 декабря.

Привезли на санях Однороленко.

Перед восходом солнца немцы устроили для нас показательную выставку: вывесили на завале пять окровавленных маскхалатов.

Рот у Однороленко полуоткрыт, глаза тоже не закрыты. Пуля пробила левую руку и прошла навылет через грудь.

Старшина озабоченно принялся выносить из блиндажа топчаны, собирает доски для гроба.

Командир роты Лебедев сидит на грядке саней, обхватив голову руками. Иногда поднимает голову, смотрит на меня и говорит:

— Жаль ребят! Какие ребята! Я на них надеялся, как на себя.

Тихо, без пафоса, убежденно говорит о мести:

— Если мне попадется какой-нибудь, задавлю руками без выстрела.

Подошел старшина, спрашивает, где хоронить. Предложил два места. Лебедев не согласился.

— Там болото. Хоронить будем на берегу речки.

Начинаю припоминать, что я говорил этим ребятам вчера на комсомольском собрании. Говорил о героизме комсомольцев во время гражданской войны. О том, как промежуточное поколение жалело, что им не довелось быть участниками великих событий, не пришлось участвовать в революции и в гражданской войне, не удалось проявить свой героизм. Говорил о том, что вот теперь-то и пришло время проявить все эти силы. «Через несколько часов любой из вас уже сможет стать героем».

Когда мы с Однороленко подошли к КП первой роты и ему надо было идти дальше, чтобы приготовиться ползти, мы наскоро сказали друг другу обычные слова расставания. Потом он сделал несколько шагов, но обернулся и, подойдя ко мне, как бы с жадностью горячо еще раз пожал мне руку. Я сказал ему обычные глупые слова и ласково тронул рукой его спину:

— Скоро увидимся!

Помню, эту же фразу сказал я перед боем командиру роты Юдину и комвзвода Герасимову. Оба погибли в бою.

Вот и подходит к концу еще одна командировка. Сошлись вместе на КП дивизии — Коблик, Артемьев и полковник Гордеев, заместитель Спиридонова. Все делятся впечатлениями. Но я не могу выдавить из себя ни одного слова.

Раньше у меня был лозунг: все видеть, все слышать, все знать, записать и запомнить. Теперь же я часто думаю: а не лучше ли было бы многое забыть?

Хорошо бы организовать себя так, чтобы впредь в меня входило только самое необходимое.

Язык:

«У них так разыгрались зрачки, что им то там, то здесь что-то казалось».

«Скажи, что у тебя там накипело на комсомольском сердце?»

Командир, лаская, поглаживая свой наган:

«Прошел госпитальную цензуру, не захотел остаться в тылу, вернулся ко мне».

«Комроты познакомился с военфельдшером, и совершались у них чудеса, пока не забеременела».

«Кашель. Грудь харчит, как гармошка».

«Рота моя — плюй на меня! Отставить!»

У немцев появились какие-то ящики с надписью: «Вскрывать только по приказанию фюрера». Пленный, захваченный разведкой 312-го полка, предполагает, что в ящиках химикалии.

23 декабря 1943 года.

И еще один переезд...

Район Старого Рамушева. Здесь проходила горловина, через которую немцы кормили 16-ю армию в Демянском котле. Зона пустыни. Деревень нет. Даже фундаменты и остовы печей давно уже растасканы по блиндажам. Развалины церкви тоже исчезли — кирпич уносят для печей. Остались только на месте садиков уродцы и калеки — изгрызенные осколками стволы деревьев.

Мы в болотистом лесу. Знаменитые Рамушевские леса — медвежья охота.

Живем в домиках, построенных саперами. Стены дышат— при сильном ветре на столе гаснет светильник. Стены сложены из двух рядов жердей, между которыми засыпана торфянистая земля здешних болотных мест. Землю брали мерзлую, она плохо трамбовалась. Изнутри стены обиты крупной щепой—дранкой; такой же потолок, поэтому помещение напоминает коробку для пирожных.

Постепенно кое-как устраиваемся.

Какая-то мелкая неисправность в моторе машины. Водитель останавливается посреди лежневки, загораживает путь остальным.

Подъезжает другая машина. Соскакивает с нее старший лейтенант, требует, чтобы водитель убрал в сторону свою машину. Тот не обращает никакого внимания, забирается под машину и что-то там ковыряет, подтягивает ключом. Подъезжает в хвост третья машина, переполненная ранеными. Выскакивает из кабины девушка-медработник, тоже требует, чтобы водитель освободил лежневку. Тот и ей не подчиняется. Тогда девушка вынимает из кобуры пистолет, передергивает затвор, и водитель моментально выбирается из-под машины и садится за баранку.

Финал этой сцены видел подъехавший к хвосту командарм,— его даже никто не заметил сначала, так все были увлечены разыгравшейся борьбой самолюбий. Командарм подозвал к себе старшего лейтенанта и девушку. Он спросил, обращаясь к старшему лейтенанту:

— Скажите, кто из вас баба и кто офицер?

Молчание. Тогда командарм указал на девушку:

— Вот кто офицер! А вы, старший лейтенант,— баба, не смогли заставить солдата подчиниться.

Увидев меня, командарм поздоровался за руку и, уже улыбаясь, сказал:

— Так и запишите в историю — какие девушки сражаются в рядах нашей армии!

Мрачный комизм. После ликвидации Демянского котла тылы к нам приблизились и кое-где начали работу сельсоветы, появилась милиция.

Около так надоевших нам Озерков, у прифронтовой дороги, милиционер увидел в кустах труп. Милиционер в недоумении, он не знает, как соблюсти ему законность — при трупе нет документов.

Проходящий по дороге боец дает милиционеру совет:

— Позови колхозника — он выроет могилу и похоронит.

— Как же так,— сказал милиционер,— а может