Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Вот мы стоим в семидесяти метрах от первых кустов лесочка, разговариваем, а сами все время посматриваем туда, откуда выскочили немцы. А не появятся ли они сейчас вновь?

Я вполз в избушечку из дерна высотой меньше собачьей будки. Лежа плечом к плечу рядом с пулеметчиком, гляжу в амбразуру на ничейный лесок и расспрашиваю, как было дело. И так я расспросил всех семерых действующих лиц этого происшествия, опрашивая каждого на той точке, откуда он отбивал атаку немцев.

Потом с командиром роты около противотанковой пушки мы уточняем обстоятельства схватки. Между номерами расчета разгорается спор — один поправляет другого. Увлекаются, говорят все громче. Немцы начинают стрелять на звук голосов. Над головами зудят свинцовые пчелки, ищут кровавого меда. Командир расчета дергает головой, «кланяется» пуле. Это так же, как в море, — есть храбрые, бывалые матросы, которые никогда не могут привыкнуть к сильной качке.

Где-то не очень далеко на стороне у немцев слышен женский игривый смех, потом кокетливый визг. Лают сторожевые собаки.

Обратно в батальон мы возвращались со связным уже в темноте. Ну и хлебнул же я! Полно торфяной жижи не только в голенищах сапог, но и ватные штаны промокли насквозь выше колен.

Сушился я и спал у замполита батальона Самойленко. Утром мне сам дался материал в руки для хорошей информации о том, как у нас на самой передовой заботятся о бойце. Мне показали батальонный «дом отдыха» — землянку на пять человек, которых по очереди отбирают на передке из мокрых траншей и дают отоспаться, подкормиться несколько дней в этом «доме отдыха». В землянке очень уютно: чисто, тепло, на окне солнечного цвета занавесочка из марли, окрашенная в риваноле, гитара, шахматы, книги, письменные принадлежности.

За ночь подморозило. По колдобинам пешком до Старо-Курска, а дальше на попутной грузовой.

По мере того как я приближался к редакции, я все больше думал, что с Козыревым-то, с охотником за «языками», я не смог увидеться и, таким образом, задание хоть и не по моей вине, но не выполнено...

Не знаю, как сложились бы события в редакции. Мне противно было идти к редактору и говорить, что вот я был на опорных пунктах роты, хоть это и не входило в мое задание. Получалось что-то вроде хвастовства: смотрите, мол, какой я храбрый. А без признания в том, что я сам разговаривал со всеми семью участниками схватки с немцами, моя информация не имела никакой цены.

Когда я сообщил редактору Петушкову о неудаче с Козыревым, он спросил меня, заметно поскучнев:

— Ну, а хоть что-нибудь вы принесли из командировки?

Я показал уже написанную мною в лесу на пеньке информацию о батальонном «доме отдыха».

— Для этого совсем не надо было находиться три дня в командировке,— сдержанно упрекнул меня Петушков.

После этого мне уж тем более казалось невозможным упоминать о том, что я был на рубеже.

Но своим сожителям по блиндажу—художнику Савчуку, цензору и заносчивому Автоманову, который больше, чем кто бы то ни было из литсотрудников мечтает написать роман, я рассказал, как меня поразил у немцев счастливый смех какой-то девушки.

Автоманова это тоже поразило, но совсем с другой стороны. Он-то хорошо знал, как сотрудники нашей газеты собирают материал. Обычно они его берут в медсанбатах, разговаривая после боя с легкоранеными, или выуживая материал из донесений полковых и дивизионных информаторов, или беседуя с сотрудниками дивизионных газет. Их не томит и не преследует жажда писателя — все видеть и слышать самому и все понять до конца.

Короче—через полчаса Петушков созвал летучку, и вся первая полоса завтрашнего номера была посвящена тому, как семь смельчаков отбили атаку немецкой роты. А на второй полосе хватило места и для информации о батальонном «доме отдыха».

Все это было сделано анонимно: моей подписи под материалами не было.

Одного невозможно было уже отнять от меня: я убедился в том, что если обстоятельства потребуют, то и я могу быть журналистом.

Язык.

«Не поймите, что я не хочу идти в сторону вас».

«Хороша машина: целый бы день гладил и спать бы с ней лег».

«Поднять чувство и на этом чувстве поехать».

«— Идешь фотографироваться?

— Да.

— Ничего не получится.

— Почему?

— В его аппарате узенькая пленка — твоя рожа не влезет».

«Эренбург пронзительно пишет».

...Наконец состоялась встреча Сталина с Рузвельтом и Черчиллем.

ТАСС сообщает: «С 28 ноября по 1 декабря в Тегеране состоялась конференция руководителей трех союзных держав— Председателя Совета Народных Комиссаров СССР тов. И. В. Сталина, Президента Соединенных Штатов Америки г-на Ф. Д. Рузвельта, Премьер-министра Великобритании г-на У. Черчилля».

Из передовой «Правды» от 7 декабря:

«На конференции США, Великобритании и Советского Союза согласованы планы уничтожения германских вооруженных сил, определены главные линии удара по врагу, сроки и масштабы операций. Никогда еще не ставился так конкретно и четко вопрос о согласованных военных действиях союзников, которые должны привести к уничтожению германских вооруженных сил. Руководители трех союзных держав достигли полного взаимопонимания и разработали соответствующие планы разгрома врага общими усилиями...

...Утвержденные на конференции планы разгрома и уничтожения германских вооруженных сил наметили, таким образом, одновременные сокрушительные удары по гитлеровской армии с разных концов и направлений.

...Дело теперь идет к окончательной развязке.

...Впереди еще жестокие битвы и кровопролитные схватки с врагом. Но суровый, карающий приговор врагу вынесен. И этот приговор будет приведен в исполнение. Залог тому — историческое решение конференции руководителей трех союзных держав в Тегеране».

9 декабря.

Избы разорены, сожжены, и кошки охотно идут в землянки, но по-прежнему не привязываются к человеку. Они перебегают из одной землянки в другую, лишь бы пахло съестным, и трутся о любые голенища, лишь бы кто-нибудь протянул руку к их шерсти, погладил и накормил. Исчезла традиционная привязанность к одному и тому же дому. Это им можно простить—ведь все это молодые кошки, поколение войны.

Был такой случай. На переднем крае черная кошка посещала одновременно и наши блиндажи и не брезговала немецкими. Снайпер Савченко привязал к ней тонким шнурочком вырезку из речи Сталина, где он сравнивает Гитлера с Наполеоном («Как лев похож на котенка»). После этого снайпер надрал уши нейтральной кошке, и она стремглав бросилась в немецкий блиндаж.

Больше она уже никогда не появлялась на нашей стороне.

Щели потолочного наката в нашем блиндаже проконопачены плохо обмолоченной ржаной соломой. Мыши выдергивают из колосьев зерна, и от их возни