Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Милиционер явно был тылового происхождения.

3 января 1944 г.

Был у Спиридонова. Он обещал отпустить меня в Москву, как только возвратится мой редактор Петушков.

Как всегда в таких случаях, не спешу верить. Боюсь, что Петушков станет активно противодействовать.

1943 год для меня переломный. Лучше сказать: между 45 и 46 годами моей жизни я впервые начал ощущать свой возраст.

Самое печальное в том, что возрастающую слабость памяти я уже воспринимаю не как мелкое неудобство, а как обеднение жизни.

7 января.

В отношениях с людьми я всегда даю им фору; при первом знакомстве присматриваюсь к ним,— пускай думают, что они умнее меня.

Так и есть — Петушков протестует против моей немедленной поездки в Москву. Поеду, когда будут готовы новые фото и рисунки художника Шмита (работает у нас вместо Савчука). Я должен буду отвезти их в Москву и заказать клише.

Напросился на командировку в 53-ю гвардейскую дивизию,— уж очень тягостно ожидать в редакции, когда я смогу тронуться в Москву и в Казань.

Пурга. Свирепый ветер. У контрольно-пропускного пункта ветром повалило фанерные щиты с агитплакатами и соскребло, выдуло снег до голой земли. Снег струится по бревнам промороженной лежневки, как белый песок, и не может ни за что зацепиться — ветер гонит его прочь.

В ожидании попутной машины я стал спиной к ветру и зажмурился от снежной пыли. Вдруг кто-то кладет мне на плечо руку. Оборачиваюсь—человек с ног до головы выбелен пургой, а лицо иссиня-багровое, словно ободрано теркой, глаза слезятся. Я не сразу его узнал. Да и кому могло прийти в голову, что Саша Королев так быстро поправится и опять будет готов идти в бой хоть завтра.

Мы обнялись и расцеловались.

— Заросло, как на собаке! — сказал Саша, прикрывая от ветра рот ладонью.— Теперь бы мне только раздобыть ложку за голенище, и можно все начинать сначала.

Подошли две машины, идущие навстречу друг другу. Регулировщик их остановил. Я вскочил в одну, Саша — в другую, и мы поехали каждый в свою сторону: Саша в отделение агитации и пропаганды, а я в 53-ю гвардейскую. В кузове— как только полуторка тронулась с места — меня сразу же сбило ветром с ног и начало засыпать снегом. И, только уже лежа, подпрыгивая на дощатом дне грузовика, я вспомнил, что даже забыл сказать Саше Королеву, что я не живу больше под одной кровлей с агитаторами.

13 января.

Эпикур по внешности похож на русского могучего мужика. Я помню слепого старика в Шутовке. Он, шатаясь, шел по дороге. Ослепленный Эпикур.

У нас появилась книга Пастернака (избранное). Многое по-прежнему прекрасно.

Его надо брать таким, каков он есть, в его собственном объеме, не преувеличивать и не пытаться что-либо ему навязывать и затем осуждать за то, что у него нет вот этого, что бы хотелось вам ему навязать.

Он — обнаженная ошеломленность жизнью, ее мелочами и всей вселенной. Он — не логика и не система. Он — мозаика косноязычных прозрений. Напряженное, без передышки ощущение всею поверхностью кожи бытия мироздания, шевеления, кипения жизни, вещей и поступков. Стремление в кратчайшую единицу времени одновременно, синхронно все видеть, все слышать и все ощущать.

Я часто думаю и говорю о будущем поколении, о послевоенных людях: что надо сказать им о нашей войне?

Были книги пацифистов об ужасах войны («На Западе без перемен» Ремарка), были «Севастопольские рассказы» Толстого. Надо ли все сохранять для человечества? Многое нигде никогда не отмечается и забывается навсегда. Может быть, так и надо?!

Коблик говорит: «Не думайте, пожалуйста, вы о будущих людях! Не бойтесь за них. Они будут обладать иммунитетом против всех наших трагедий и безобразий, сумеют пройти мимо того, что им не подходит. Я все чаще думаю о том, что ошибка великих людей, организаторов, в том, что они слишком много думают о будущих поколениях. Надо думать о нас, о настоящем!»

Коблик: «Человек — замкнутый в себе, гармонизированный мир. Он не может вместить в себя огромного внешнего мира, где хаос и беспорядок, где нет ничего рационального.

Отсюда — вечный разлад человека с миром. Минуты, часы, годы примирения и вечный разлад.

Человек, как мембрана, приемник,— настроен на идеальное. Он на своем микропространстве аккумулирует мироздание. Он может вместить только рациональное — иначе хаотичный, беспорядочный мир не вмещается в него, ему непонятен. Поэтому человек «причесывает» мир, навязывает ему рациональное, идеализирует его».

Упорядочить мир, сделать его понятным человеку помогает искусство. Так было во все времена и у всех народов.

Коблик часто возвращается к мысли: «Почему мы не сходим с ума, находясь лицом к лицу с непонятным, хаотичным? За тонкой пленкой познанного шевелится огромное непонятное. Ужасно, что мы привыкаем к этому».

Разлад — основа движения («единство противоположностей»). Остановка — смерть, небытие.

Я мечтаю о грандиозном разрезе, сделанном писателем-анатомом,— от Кремля до переднего края.

После «Войны и мира» ни одна эпоха не подвергалась такой операции. Первая мировая империалистическая война (1914—1919) так и не была показана по методу разреза через всю толщу народной жизни.

Писать надо для молодежи. А ей не нужны мои настроения на войне, картина моих состояний, нечто вроде «Прощай, оружие» Хемингуэя. Нашу войну и наш мир так показывать нельзя.

Не забывай о молодежи. Не путай свои ощущения и потребности утомленного, многоопытного человека с запросами молодежи.

Для писателя «чувство нового» — это способность ощущать, понимать, что ищет молодой человек, какую дверь в мир хочет он открыть.

Высшая добродетель писателя: достигнуть такого понимания времени, чтобы стать другом молодежи, учителем.

14 января.

Все еще жду разрешения на Москву. Томлюсь. Перестал есть сливочное масло, чай пью без сахара — повезу в Москву.

В «Правде» от 13 января опубликовано послание Рузвельта Конгрессу. Вот конец этого послания:

«...Внешняя политика, которой мы придерживались, политика, которой мы руководствовались в Москве, Каире и Тегеране, основана на принципе здравого смысла, который лучше всего выражен Вениамином Франклином 4 июля 1766 года: «Все мы должны держаться вместе, в противном случае мы, несомненно, будем висеть порознь».

Поездка в Москву.

Выехал 17 января. Вернулся 2 февраля.

Не видел семьи ровно 13 месяцев. Число дней, проведенных в Москве, не считая дороги, получилось тоже 13.

Видимая простым глазом Москва — серая, тусклая, изношенная, утомленная. Люди друг друга не интересуют. Так по крайней мере кажется. Стиль жизни определяется продовольственной карточкой, пайком, столовой.

Все знают, что победа не за горами, но тяжесть неопределенности будущего все-таки