Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

Вот он лежит на соломе под навесом, где стоит телега и старая веялка. Столпились бабы. Слышен женский крик, плач и причитания. Метрах в тридцати верхом на доске сидят друг против друга старик и подросток и строгают эту доску для гроба, ухватившись за один рубанок,— как бы стараются отнять его друг у друга.

Партизан был похоронен далеко отсюда. За ним поехали две его сестры. Он уже начал разлагаться. Его двоюродная сестра рассказывает, как трудно было зятю обмывать его.

Я спросил; зачем же его откапывали?

— Чтоб легче было ходить на могилку. У него осталась молодая жена и дочка.

25 марта. Яковлевское.

Теперь Политотдел и редакция разместились в этой большой деревне, которая полностью сохранилась.

Я болею — злой грипп с высокой температурой. Резкая, затемняющая разум головная боль.

Вчера ко мне, больному прислали двух девушек-партизанок. Одной двадцать два года — работница из Ленинграда, другой — девятнадцать, из Пушкинских Гор, дочь партийного работника. Обе из партизанской бригады Героя Советского Союза Германа. (Погиб. Немец из Республики немцев Поволжья.) Девушки с восхищением говорят о Германе.

Жили они почти исключительно в деревнях. В леса уходили только во время карательных экспедиций. Говорят, что в 1943 году немцы для такой экспедиции будто бы сняли с фронта 30 тысяч солдат.

' Обе девушки—разведчицы. Работали по сбору сведений о враге и выявлению предателей. Валя — та, что помоложе, внешне тяжеловатая, крупнолицая, но не флегматичная, а, наоборот, пылкая, темпераментная, умная, ироническая, говорит находчиво, метко.

Она жила не в отряде, а в семье. Бывала в немецкой комендатуре в Пушкинских Горах, ходила на танцы. Знала, конечно, кто с каким немцем «живет».

Рая проще. Работала на кирпичном заводе. Доставляла листовки, тол, мины — «малые Магнитки». Сидела в Новоржевской тюрьме. Били резиной, требовали, чтобы созналась в своей связи с партизанами. «Но мы давали клятву: если погибать — то одному!» Ничего не сказала. Отпустили. Вместе с мастерами накопила тол, взорвала завод и совсем ушла к партизанам.

Расспрашиваю о нравах. Девушек, живших с немцами, «гулявших» с полицаями, расстреливали. Рая сама заманила одну такую девушку, которая жила в Пушкинских Горах с немецким комендантом, и привела ее к партизанам. Пойманная и уличенная, она клялась, что будет работать на партизан. Но Рая сказала своим ребятам-партизанам: если девушку оставят на свободе, тогда нельзя будет ходить в Пушкинские Горы на задание — она выдаст. Ее расстреляли.

Мои гостьи уверяли меня, что партизаны расстреливали и своих девушек «за разврат».

— А что такое у вас считается развратом?

— Ну, если сегодня живет с одним, а завтра — с другим.

Вот одна из песен, которую пели они в лесу с партизанами:

Молодые девушки немцам улыбаются, Позабыли девушки о своих друзьях. Наших гордых соколов скоро позабыли вы И за пайку черствую немцам отдались. Только одни матери горем убиваются, Плачут они, бедные, о милых сыновьях. Но вернутся соколы, прилетят любимые, Как тогда вы будете соколов встречать? Под немецких куколок вы прически сделали, Красками покрасились, вертитесь порой, Но не нужны соколам кудри, краски, локоны, И пройдет с презрением парень молодой.

Еще когда жили в Кириллине, мне захотелось посмотреть, как живут в «окопах» люди из сожженных деревень. Дошел до Корнышина. Деревня сожжена дотла. С холма, там, где стояла деревня, смотрю на равнину. Белое пространство пересекает женщина с узлом на согнутой в три погибели спине. На гладкой пелене снега она похожа на одинокую черную муху, которая выкарабкивается из сметаны, размазанной по тарелке. Громко вопит, причитает — сожжено родительское, вековое гнездо. Теперь она откопала какие-то вещички и тащит их в «окоп», несет узел и плачет, горюет о своем разорении. Русская женщина!

Иду дальше. Как раз здесь проходила деревенская улица. Пожилой колхозник и колхозница раскапывают на пепелище яму, разбирают кирпичи — им нужно добраться до картошки.

Они рассказывают мне, как сожгли немцы деревню, как потом приходили опять, забросали гранатами и выжгли уже до конца отстроенные было жителями хибарочки из обгоревших досок и жердей и понарытые землянки.

Женщина плачет, вспоминая свою сестру. Сестра не успела убежать в кустарник, и немцы куда-то ее увели. Она боится, как бы ее не отравили: «Говорят, их поили каким-то чаем отравленным».

Спрашиваю этих русских людей возле их сожженного дома:

— Какой же вы дадите нам совет? Вот мы придем в Германию, что нам сделать с немцами за все то, что они натворили у нас?

Оба смущенно молчат. Потом женщина говорит:

— Вам виднее.

Мужчина, словно что-то припоминая, с трудом произносит:

— Люди говорят: бог велит за зло отвечать добром.

Женщина постукивает пальцами по своему лбу и, как бы извиняясь за этого человека, говорит мне, не стесняясь его присутствием:

— Он был болен, болен!..

Дошел я и до деревни Новожилове — от нее осталась единственная глинобитная изба. В ней полным-полно: несколько семейств погорельцев. Остальные ютятся в землянках, вырытых по высокому бережку вдоль ручья. Под горой — ключ, по-местному «текун». Зачерпнул пригоршню, пью эту воду и говорю сам себе: «Русская вода».

Слышу детский смех. Дети катаются с горы на санках и на лыжах. Как хорош этот неистребимый смех! У них сгорели избы, они зарылись в землю. Но вот светит солнце, сияет снег, гора высокая, гладкая, сани бегут шибко, и дети смеются. И я говорю сам себе: «Это русские дети!»

Здесь, около глинобитной избы, ямы уже разрыты. На кустах проветриваются, сушатся льняные ткани домашней работы и чудесной расцветки: светло-кремовое поле и на нем — легкие розовые клетки разных размеров. Здесь же ткани и погрубее, отсыревшая в земле, вся в зеленых пятнах плесени обувь, смятые, слежавшиеся в сырости жакетки, пальто.

Из единственной избы выходят женщина и старик — по-апостольски благообразный.

Задаю и им тот же вопрос: что делать с немцами на их земле? И вот женщина торопливо, как бы боясь запоздать с ответом, просит (записываю дословно):

— Будьте добры, не трогайте ихних детей и женщин!

У меня навертываются слезы. В просьбе старика тоже основная забота: как бы не пострадали в Германии невинные люди.

Боже мой, что же это за народ, где же граница его долготерпению?

Женщина показала рукой на толпившихся около нее детей и сказала:

— Ведь он, окаянный, вот таких бросал в огонь! Разве они виноваты? Если бы была тогда шапка-невидимка, подошла бы к нему сзади, оглушила бы колом и самого