Тетради из полевой сумки - Вячеслав Ковалевский

оттуда, где они хотят ее притормозить, и я все дальше остаюсь в глубоком тылу. Как жалко, что я не могу двигаться вперед с авангардом. Но ничего — еще успею!

Мне уже разрешено в любое время выходить на прогулку, и я опять сам себе хозяин.

Вечером вышел на прогулку. За госпиталем, на берегу Ловати, большое кладбище—погребено несколько сот человек. Какое неряшливое кладбище!

После революции умер крест. За двадцать шесть лет новый кладбищенский быт еще не сложился, не устоялся. Никто не знает, каким должен быть намогильный памятник обыкновенному смертному. Ни в мирное время, ни на войне ничего не было придумано убедительного и стойкого.

Делают просто столбы с фанерной дощечкой, конусы с красной звездочкой на острие, тумбочки и т. п. Звездочки выкраивают из консервных банок, из железа, из фанеры. Могилу любимого командира обнесут жердевой оградой, на столбики по углам насадят бронзовые колпачки-предохранители от снарядов. Но все это кустарно, приблизительно и непрочно. Дождь смывает фамилии и имена на братских могилах и крупно написанные номера могил.

Вот и здесь, у фанерного завода, половину тумбочек над братскими могилами совершенно обезличили, размыли дожди. Кто тут погребен — неизвестно.

В будущем здесь, конечно, построят рабочий поселок около завода. На берегу Ловати будет людное место, может быть, парк и гулянье. Здесь обязательно соорудят памятник погибшим героям. Но имен уже никто не сможет назвать.

4 марта.

Кончилось мое одиночество. Сегодня в палату внесли двух раненых подполковников. Кладовщик немедленно принялся разбирать обмундирование одного из них, связанное в узел в ногах носилок.

Китель изрезан так, что нельзя понять, где рукав, где что, брюки похожи на трусики — обрезаны. Все это сделано, чтобы, раздевая, не причинить подполковнику боль.

Кладовщик спрашивает:

— Что с ними делать?

Подполковник предлагает:

— Сдать в музей.

В это время другой подполковник, ослепленный разрывом мины, спрашивает:

— Здесь светло?

— Да,— отвечает кладовщик.

— А где же окна?

Ему никто не отвечает. Через минуту он говорит:

— Все ничего — верните мне глаза!

Вечером я выходил под звездное небо. Непрерывный гул наших самолетов — летят бомбить или Псков, или Финляндию. После такого гула мы обычно читаем в сводке Совинформбюро: наши самолеты бомбили Хельсинки...

5марта.

Тренируюсь. Каждый день удлиняю путь для прогулки: сегодня дошел до деревни Конюхово. Здесь — тоже кладбище. Вот одна из надписей на фанерной дощечке, прибитой к столбику:

«Ст. политрук Жеребор Я. Н.

Погиб 5—06—42 г.

Здесь похоронен в земле сырой прекрасный воин, комиссар-герой».

Другая дощечка:

«Здесь похоронен павший смертью храбрых 16. III. 43 майор Гаврилец Мих. Пал.

1910—1943.

Тебе, товарищ, светит луч победы, Ты вольно ходишь по своей земле, А тот, кто здесь лежит. Погиб в бою кровавом, Завоевав ее тебе».

На одной из могил вместо памятника поставлен кусок шкафа, забитый с боков фанерой и украшенный точеными планочками и колонками от шкафа.

6 марта.

Последняя прогулка по берегу Ловати. Завтра меня выписывают. Давно пора!

Недалеко от госпиталя, у железнодорожной платформы стоит «летучка» — санитарный поезд, поданный для эвакуации раненых. Последний вагон отведен для немцев. Вот их несут сюда на носилках. Забинтованные ноги, головы... Где же у меня человеческое сочувствие к ним, жалость? Ничего не осталось. Враги — и больше ничего. Пришли, осквернили нашу землю, принесли смерть и терзание. Враги—и больше ничего! Жалости нет — даже скорее удивление, что этих пленных оставили в живых.

Проклятый фашизм! Он изуродовал человеческую душу не в одной только Германии.

8 марта. Огуръево. Редакция.

Вот я и вернулся домой. Отдыхаю. Пока что в командировки меня не посылают, берегут. Я и в самом деле еще не очень хорош. Такое ощущение, как будто ослабел после долгого лежания, хотя в госпитале я довольно много гулял.

Чуриков пригласил к нам в избу двух девушек лет по пятнадцати, уверенный, что мне интересно будет с ними поговорить. Они пришли в Огурьево из леса, где, по их словам, живет «целая деревня». Это километров восемь отсюда. Их деревню сожги немцы за связь с партизанами. Они вырыли себе, как они говорят, «окопы» в лесу, перетащили туда продукты и скрывались от немцев. Немцы ничего о них не знали,— снег завалил к ним все дороги, все пути.

Одеты девушки хорошо. Сами пряли шерсть, сами красили ее, вязали кофточки и яркие шапочки. Говорят, что немцев удивляло мастерство русской женщины, которая легко находит выход, если нет привозной мануфактуры.

В лесу и по деревням пели такие частушки:

Партизаны, партизаны, Белые халатики.

Партизаны, люди наши, Русские солдатики.

Я иду, а ветер клонит Черную смородину. Мой миленок в партизанах Сражается за Родину.

Свою беленькую кофточку Я сушу на вересу. Провожу я свою молодость Б окопах да в лесу.

Давайте, девочки, напишем Письмо Сталину в Москву: «Пожалей ты нашу молодость И кончай скорей войну».

Не судите, добры люди, Что невесело пою. Кругом война, горят деревни, Мой миленочек в бою.

Поживу годик в Германии — Все равно сбегу домой. Не женися, свет мой Вася, Опять гулять будем с тобой.

Водна маменька не знает, Как живется плохо мне, Как без отдыха работать На германской стороне.

Полицаи, полицаи, Будете натешены, В Новоржеве на березах Будете повешены.

Полицаи, полицаи, Плохо вы воюете, Все равно от партизана Пули не минуете.

Все равно красны придут, Расцветут смородины, Полицаев расстреляют За измену Родине.

Не люби, подруга, немца, Немцы мне не нравятся. Мой дроленок в партизанах, За кустом скрывается.

Язык (пушкинские места):

«Я в быль говорю» (в самом деле). «Зыбать» — качать зыбку — колыбель.

10 марта.

Приехала «Пушкинская комиссия»: профессора Благой и Гудзий, художник Кокорин, кинооператор и директор Центрального музея Красной Армии. Их задача: изучить разрушения, которые причинили фашисты пушкинским местам.

Но Пушкинские Горы и село Михайловское еще не освобождены. Они как раз попали в полосу предполья, перед рекой Великой. Наши части стоят в пятистах метрах от Пушкинских Гор и в двух километрах от Михайловского. Отдано распоряжение не вести артогня в этих местах. Поэтому немцы обнаглели и около домика няни Пушкина, Арины Родионовны, ходят во весь рост. Туда выдвинуты снайперы, они укоротят немцев.

Пушкин писал Д. М. Княжевичу из Михайловского в декабре 1824 года:

«Уединение мое совершенно и праздность торжественна».

В деревню привезли убитого партизана. Он был убит недели три тому назад далеко отсюда. Партизаны привезли его на родину. От места боя партизана несли пять километров, он был еще жив и говорил: «Если останусь вживе, всех