Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

чудесах, совершенных девушкой при жизни: оживление ребенка в Ланьи, писал он, было сочтено настолько выдающимся событием (un miracle), что о нем Жанну специально допрашивали в Руане[2253]. Что же касается ее почитания после смерти, то здесь Валлон в качестве одного из доказательств приводил «изображение XV в.», на котором девушка была представлена вместе с Девой Марией, Младенцем Иисусом и архангелом Михаилом и, как и все они, имела нимб над головой[2254] (см. ил. 29).

Позицию Валлона в большей или меньшей степени разделяли Н.-Ф. Дешан, граф де Пибрак, А.-Л. Биго и М. де Саль. Все они признавали героический характер присущих Деве добродетелей и подробно рассказывали о якобы совершенных ею чудесах. Впрочем, списки этих последних варьировались. Для Дешана таковыми являлись опознание Робера де Бодрикура в Вокулёре и дофина Карла в Шиноне, нахождение меча в Сент-Катрин-де-Фьербуа и оживление ребенка в Ланьи. Граф де Пибрак особо упирал на освобождение семи французских городов всего за четыре месяца, А.-Л. Биго упоминал только случай оживления, а М. де Саль отмечал, что вся жизнь Жанны была одним непрекращающимся чудом (un miracle perpétuel)[2255]. Тем не менее все эти свидетели полагали, что уже при жизни Дева снискала себе репутацию святой, а после смерти удостоилась всенародного почитания[2256]. Если бы ее останки не выкинули в Сену, писал Н.-Ф. Дешан, а захоронили в Домреми или Орлеане, ее могила превратилась бы в место настоящего паломничества (la vénération publique)[2257].

Остальные шесть свидетелей, однако, придерживались иного мнения. Так, А. Жермон, Ш. Кошар и М.-Л. Баше отказывались давать показания о чудесах Жанны, заявляя, что ее деяния сложно подвести под каноническое определение «чудесного», а сама она никогда не говорила о том, что творит чудеса[2258]. Для А. Жермона столь же спорным оказывалось и утверждение об исключительном милосердии Девы, которое, как он признавался, он оценить не в состоянии[2259]. Он ничего не говорил о восприятии Жанны как святой при ее жизни, обходили этот вопрос молчанием и П.-Э. Омберг, Э.-А. Жанти, Л.-Ф. Додье[2260]. Ш. Кошар аккуратно ссылался на тот факт, что «современники считали» девушку «набожной, простой и целомудренной», «истинной католичкой»[2261]. М.-Л. Баше полагал, что при жизни она считалась «такой хорошей девушкой, как если бы была святой»[2262]. Даже посмертное почитание Девы подтверждали не все свидетели: Э.-А. Жанти, описывая памятники Жанне, установленные в Орлеане и Руане, не использовал сам термин «почитание» (vénération), а Ш. Кошар и вовсе отказывался высказываться по данному пункту[2263].

И все же, несмотря на достаточно противоречивые мнения свидетелей, заслушанных в ходе следствия 1874–1875 гг., епископ Дюпанлу решился отправлять материалы ординарного процесса папе Пию IX. В письме от 2 января 1876 г., адресованном одному из адвокатов веры, он торопил своих коллег с изготовлением чистовой копии текста и отсылкой ее министру иностранных дел Франции, который взял на себя труд «в тот же день» переправить ее в Рим[2264]. К тому же времени относилась и его просьба, обращенная к прелатам Франции и Бельгии, направлять в Конгрегацию обрядов письма в поддержку канонизации Жанны д’Арк. Данные послания должны были лишний раз засвидетельствовать желание всего французского общества получить новую национальную святую[2265]. О том же говорили и ораторы, выступавшие в Орлеане с традиционными панегириками 8 мая. Так, в 1876 г. М. д’Ульст, сравнивая Деву с уже канонизированными святыми, заявлял, что надеется на скорейшее официальное признание данного статуса и за своей героиней, тем более что орлеанцы «только что отправили понтифику свои горячие пожелания подобного признания»[2266]. Ему вторил в 1877 г. Ж.-М.-Л. Монсабре, заявлявший, что присутствующим и так все хорошо известно о Жанне и ему приходится быть лишь «эхом» предшествовавших панегиристов[2267].

И все же политические события, происходившие во Франции, не позволили епископу Орлеанскому в полной мере достичь своей цели. Обострившаяся в 1877–1878 гг. борьба за власть между монархистами и республиканцами привела в январе 1879 г. к отставке президента Мак-Магона и избранию на его место Жюля Греви. Победа Республики вела, по выражению современных исследователей, к «созидательной эйфории», в ходе которой «Марсельеза» стала официальным гимном французов, а 14 июля – их национальным праздником[2268]. В рамках той же программы актуализировалось и обращение к истории, точнее, к эпохе Просвещения, в деятелях которой республиканцы видели своих непосредственных предшественников и почитание которых в конце XIX в. вылилось в широкомасштабную установку памятников, которую М. Агюйон называл «статуоманией»[2269]. Подобные изменения в политической жизни не могли не привести к радикальной поляризации французского общества. И первым открытым столкновением монархистов и республиканцев в этот период стал проект по организации праздников в честь двух выдающихся мыслителей прошлого – Руссо и Вольтера[2270].

Следует отметить, что Вольтер на протяжении всего XIX в. оставался для почитателей Жанны д’Арк человеком, оскорбившим память о ней, единственным автором, чье имя постоянно упоминалось в орлеанских панегириках в негативном ключе. Начиная с 1809 г., когда аббат Нутейн прямо обвинил «философа» в том, что он усомнился в целомудрии своей героини[2271], данная тема оставалась для ораторов одной из излюбленных. Даже в 1817–1830 гг., когда представители Церкви практически не принимали участия в организации торжеств 8 мая, обвинения Вольтера в том, что он «обесчестил Жанну», что он «опозорил и осмеял» ее, что он видел в ее действиях обман или политическую интригу, по-прежнему звучали в речах панегиристов[2272]. С восшествием на епископскую кафедру Орлеана монсеньора Дюпанлу данная тема получила лишь новое развитие, ибо для этого последнего Вольтер всегда оставался главным врагом. Свое личное отношение он, как кажется, передал и приглашаемым на праздник 8 мая ораторам. Так, Л. Шевойон в 1859 г. заявлял, что даже имя «знаменитого писателя» он не желает произносить в соборе Св. Креста, поскольку его поступок по отношению к Деве оказался значительно хуже костра, на который ее осудили англичане: они покушались всего лишь на ее тело, он же осквернил ее славу[2273]. А. Перрейв в 1862 г. называл Вольтера «бессмертным либертеном» (immortel libertin)[2274], а в 1867 г., когда республиканский журнал Le Siècle объявил сбор средств на возведение памятника философу, Дюпанлу и Валлон были первыми, кто высказался против данной идеи[2275]. В письме, отправленном в сентябре того же года, епископ потребовал от сотрудников редакции отменить подписку, если они не хотят, чтобы он – «епископ Орлеана и Жанны д’Арк» – принял ответные меры. В качестве последних он планировал провести, в частности, торжества 8 мая 1868 г., отмененные, как упоминалось выше, из-за визита в город Наполеона III.

Вот почему в конце 70-х гг.