Моя жизнь со Старцем Иосифом - Старец Еврем Филофейский

Когда я перестал прекословить Старцу, а также и братьям, меня часто стала посещать благодать. Если ты оказываешь совершенное послушание, то получаешь море благодати.

Был еще и такой случай. Мы делали жертвенник. И я сказал:

— Старче, этот железный каркас я установлю вот так — и все станет на свое место.

— Нет, это будет по-другому. Сделай вот так.

— Но Старче, у меня не получится сделать так, как ты говоришь.

Тогда Старец опять наградил меня затрещиной.

— Прости, прости, Старче!

Я упал ему в ноги и просил прощения.

— Хорошо, Старче, я сделаю так, как ты говоришь.

Я взял чертеж и столярный циркуль.

— Я направлю эту доску с помощью циркуля — и она станет на свое место.

— Нет, возьми отсюда — и оно все само станет на место.

Я так и сделал, и получилось очень хорошо. Именно так, как сказал Старец. Все словно по циркулю.

Так происходило несколько раз, и я в конце концов набрался ума: „Ага, вот как здесь у нас все происходит!“ С тех пор я уже и не задумывался, что и как мне делать. Не строил планов даже на текущий день. Что скажет Старец, то и будет.

— Сделай это, — говорил он.

— Буди благословенно.

— Ступай туда.

— Буди благословенно.

С тех пор я получил много благодати. Оказывая послушание, я был преисполнен благодатью».

В скором времени, достойно пройдя первые испытания, Харалампий был пострижен в монаха с тем же самым именем, а на следующий год был рукоположен в священника.

Он рассказывал: «Как-то было у меня плохое настроение. Старец о чем-то спросил меня, я что-то рассеянно ответил, и вдруг он мне сказал:

— Что тебя огорчило?

— Ничего, Старче.

— Как ничего, если ты так рассеяно отвечаешь?

— Да нет, ничто меня не огорчало, не пойму, о чем речь. Это ты сейчас сердишься и огорчаешься. А у меня нет никакого огорчения.

Я не придал значения вопросу Старца, хотя, правду сказать, все-таки был чем-то огорчен, не помню уже чем.

— Так, значит, это я огорчаюсь? — сказал Старец и дал мне оплеуху. — Ступай прочь! Служить ты не будешь.

— Ладно, прости, — сказал я и собрался уходить, — дай мне, Старче, твое благословение, и я пойду.

— Не будет тебе благословения. Ступай.

— Но как же я пойду, если ты мне не даешь благословения? Прости и дай мне благословение.

— Ничего я тебе не дам. Убирайся! Что ты здесь стоишь?

— А что мне делать, Старче?

— Убирайся.

— Куда?

— В свою келлию.

— Дай мне тогда свое благословение, я ведь прошу прощения!

— Я тебя не прощаю.

— Раз ты меня не прощаешь, я здесь помру, но не уйду.

— Убирайся отсюда! Кому сказано!

Прошло полчаса, сорок пять минут… Ничего не изменилось. Наконец я сказал:

— Старче, если ты хочешь, чтобы я помер, то я помру. Но уйти я не могу. Дай мне свое благословение, чтобы я ушел.

И я заплакал. А он сказал:

— Иди сюда. Так и надо. Никуда не уходи без моего благословения. И ничего не желай без моего благословения. Таково монашество. Подойди теперь, чтобы я тебя простил и дал благословение».

И еще рассказывал отец Харалампий: «Помню, когда мы были в Новом Скиту, я с нетерпением ждал, когда наступит воскресенье или праздник, точно так же, как я, будучи малым ребенком, ожидал наступления Пасхи. Это потому, что каждое воскресенье или праздник мы пребывали в покое в наших келлиях по семь-восемь часов. Мы ничего не делали, только молились. Мы не разговаривали, каждый сидел в своей келлии. И я испытывал большое утешение во время молитвы. Поэтому я и ждал с нетерпением, когда наступит воскресенье или праздник, как ждал Пасху, когда был ребенком.

И вот как-то в воскресенье пришел из монастыря Констамонит один монах, отец Евфимий. Старец сказал мне:

— Отведи отца Евфимия в монастырь Святого Павла, чтобы он поклонился святым мощам, и приведи его назад.

Я сказал себе: „Ну вот, пропало воскресенье“. Вслух, конечно, я ничего не сказал. Но Старец понял.

— Ты огорчился из-за моего поручения?

— Да, Старче, немного.

— Ну, ступай — и посмотришь, что будет.

Мы отправились. В монастыре нам сказали, что мощи вынесут для поклонения вечером. Что же нам делать? Ждать там четыре часа, чтобы поклониться? Но делать нечего, мы остались ждать. Монах, как гость, пошел куда-то поспать, а я пошел в церковь. Лишь только я там присел, мне была дана молитва. Я не мог сдвинуться с места. Сердце мое загорелось, а ум в сердце творил молитву: „Господи Иисусе Христе, помилуй мя!“ Слезы текли ручьем. Даже в своей келлии у меня не было такой молитвы. Так я пребывал все четыре часа.

Когда мы возвратились, Старец спросил:

— Ну как, понес урон?

— Нет, Старче, урона не было. Напротив, было приобретение — я обрел молитву».

* * *

Как-то во двор каливы Старца Иосифа зашел один новоначальный монах и сказал:

— Вы слышали? Пришел сюда в скит святой духовник!

И принялся рассказывать, что пришел один очень образованный монах, замечательный проповедник. Отец Харалампий загорелся. Ему захотелось пойти послушать этого человека и узнать что-нибудь полезное. Он подумал: «Прекрасно! Удобный случай получить пользу». Он прибежал к Старцу:

— Старче, такое дело. Благословишь сходить послушать полезное?

Старец посмотрел ему в глаза и ответил:

— Ступай, если хочешь.

Как стрела полетел отец Харалампий к этому учителю. А возвратившись с сияющим лицом, сказал Старцу с воодушевлением:

— Старче, большую пользу я получил. Он действительно святой человек.

Старец кивнул головой и сказал:

— Сегодня после бдения зайди ко мне.

Итак, после бдения, по слову Старца, отец Харалампий пришел к нему. Но на этот раз он пришел мрачный и с поникшей головой.

— Скажи-ка мне, как прошло у тебя сегодня бдение?

— Ах, Старче, весь вечер прошел в помрачении и нерадении.

— Ты же мне давеча говорил, что познакомился со святым духовником. И что, молитва ночью не пошла?

— Не пошла, Старче, не знаю почему.

— Я тебе скажу почему. Ты прожил со мной столько времени. Я постриг тебя в монахи, рукоположил тебя. Ты приобрел пользу от своего Старца?

— Да, Старче, и большую пользу.

— Так вот, если у послушника есть Старец и он своим Старцем доволен, то он не имеет права ходить к другим духовникам. Этим он как бы отказал в доверии тому, кому его вручил Бог. Это, ни много ни мало, словно духовное прелюбодеяние.

И признавался затем отец Харалампий, что за эту оплошность он несколько ночей терпел наказание