Моя жизнь со Старцем Иосифом - Старец Еврем Филофейский

Ум, сердце и слова молитвы соединяются, как это написано в „Умном делании“.164 Я ничего не чувствовал: ни келлии, ни стен, ничего. Мир исчезал. Мне не хотелось ни есть, ни пить, ни даже спать. С этой молитвой я как-то два дня не ел, не пил и при этом не испытывал жажды. Молитва ликовала во мне, она не давала спать. И я говорил: „Пусть я не буду спать, пусть не буду есть, пусть не буду пить, только бы это продолжалось!“ Мне хотелось одного — чтобы эта молитва продолжалась, ибо она приносила неизреченный мир и блаженство. Идешь на трапезу — и не можешь есть, ешь кое-как. Идешь спать — но и спать не можешь. И так бывало и двадцать четыре часа, и тридцать шесть часов, и сорок восемь часов, когда я обретал эту молитву.

— Старче, — сказал я, — я от молитвы не могу спать.

— Готовься взвалить ношу на свои плечи, — ответил он мне, — как видно, скоро я уйду, и Бог подготавливает тебя, чтобы ты все вынес.

Когда Старец преставился, мне по-прежнему нередко случалось обретать молитву три, а то и шесть раз в неделю, и из-за этого я даже не мог спать. Иногда, размышляя об этой молитве, я думал о том, чтобы оставить священство и уйти, скрыться куда-нибудь, где меня никто не будет видеть. И я плакал и говорил: „Боже мой! Зачем мне священный сан? Сидел бы я где-нибудь и молился и никого бы не видел“. Так я говорил, размышляя о пещерах подвижников, размышляя об этой молитве, которая у меня была и которую я потерял затем из-за многих попечений».

И говоря это, отец Харалампий сильно плакал.

* * *

В последний день жизни Старца, когда отец Харалампий сделал ему поклон, чтобы идти безмолвствовать в свою келлию, Старец ему сказал:

— Подойди ко мне. Отсеки попечения. Ты меня слышишь?

— Буди благословенно, Старче, — ответил отец Харалампий и пошел к себе. Лишь только он сделал десять шагов, Старец вновь позвал его.

— Отец!

Тот подбежал.

— Ты слышал, что я тебе сказал? Отсеки попечения.

— Буди благословенно, Старче, — ответил он и пошел. Отошел он шагов на пятнадцать, а Старец его зовет опять.

— Отец!

Тот подбежал опять.

— Ты слышал, что я тебе сказал? Я тебе сказал, чтобы ты отсек попечения.

— Буди благословенно, Старче.

— Не забудь отсечь попечения, говорю тебе.

Позднее, всякий раз, когда отец Харалампий это вспоминал, он плакал: «Он мне сказал это трижды. Когда у меня начались попечения, сколько раз мне приходили на ум эти его слова. Что тебе сказать? Какие благодатные слезы я потерял из-за этих попечений! Из-за забот, которые мне пришлось на себя взвалить, я оказался по уши в хлопотах: устраивать сад, огород, стены… А когда жил Старец, в последний его год у меня было такое благодатное состояние, которое не описать».

Отец Арсений

Старец Арсений был очень простодушным, добрым и чистосердечным человеком. Будучи на десять лет старше Старца Иосифа, он слушался его, как делал бы это малый ребенок. В нашей общине он был живым примером послушания и незлобия. Он ни разу не ослушался и не огорчил Старца. До самой старости он оказывал послушание, слепое послушание. Он и трудился с детской непосредственностью.

Однажды мы устраивали иконостас в нашей церковке Честного Иоанна Предтечи, и пришел мой брат, по профессии столяр.

— Никос, ты можешь сделать иконостас? — спросил его Старец.

— Да, Старче, могу.

Он приступил к работе, а отец Арсений ему помогал. Он оказывал бы послушание и малому ребенку. И при этой работе над иконостасом он слушался моего брата, хотя тот был на сорок лет его младше.

* * *

То, каким простым был отец Арсений, сложно себе представить и трудно передать словами. Отец Арсений никогда не злился на людей, и поэтому сердце его было совершенно здоровым. Язык его иногда мог что-нибудь наговорить, но сердце в этом не участвовало. Мы никогда не видели, чтобы он всерьез гневался или выходил из себя. Поэтому в течение всей жизни у него не было искушений, и он прожил свою жизнь словно духовный младенец. Другие сгорают в искушениях и скорбях, а он прожил жизнь подвижника спокойно, без забот, потому что был всегда в послушании у своего Старца. Отец Арсений был очень славный. Я его застал, когда ему было уже более шестидесяти лет, а он был как дитя.

Простота ума была свойственна отцу Арсению от природы. Он знал только Иисусову молитву, созерцание ему было совершенно неведомо. Но он чувствовал в своем сердце большую благодать от умной молитвы. Бог давал ему много благодати. Эта благодать не была созерцательной, как у Старца, но тем не менее это была благодать умной молитвы.

* * *

Из-за его простоты с ним случались забавные казусы. Однажды Старец поручил отцу Арсению приготовить треску с зеленью и луком для отца Ефрема Катунакского. Старец кричит:

— Арсений! Неси тарелку батюшке!

Отец Ефрем ел у ног Старца. Поставил он свою тарелку, положил хлеб, принялся за рыбу, жует ее, жует…

— Жуй, отче, — говорит ему Старец.

— Не жуется, Старче!

— А, это тебе, наверное, попалась шкура трески, которая не режется. Дай-ка гляну.

Он глядит и что видит? Вместо рыбы какая-то тряпка… Вареная!

— Эй; Арсений! Что это у тебя за тряпка здесь?!

— Прости! У меня же нет очков!

* * *

В другой раз Старец Иосиф заметил как-то в коливе мышиный помет.

— Откуда эти мыши?! Давай, Арсений, завтра, как проснемся, поищем мышиную нору и заткнем ее.

Искали они, искали, но так никакой норы в пещере и не нашли.

— Арсений, смотри, чтобы этого больше не было!

На следующий день — опять помет в коливе. Старец перебрал все варианты, откуда это могло взяться, и сказал:

— Арсений, посмотри пшеницу, этот помет — из пшеницы.

На следующий день — опять помет в коливе.

— Арсений, ты хорошо просмотрел пшеницу?

— Да, я ее просмотрел.

— Так просей ее хорошенько!

— Ладно, просею.

Просеял он пшеницу, но на следующий день — опять то же самое.

— Арсений, ты просеял пшеницу?

— Просеял.

— Куда ты дел то, что отсеял?

— Да там не было ничего особенного, я и бросил обратно.

— Ах, дубина! Это ж оно и было! Просей снова и принеси