Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

только по проблеме долгов (Ллойд-Джордж был готов списать России военные долги, настаивая на уплате всех прочих), но также по требованиям отказа от коммунистической пропаганды и поддержки революции Кемаль-паши в Турции.

Генуэзская конференция закончилась 19 мая решением вынести обсуждение экономических вопросов на конференцию в Гааге (15 июня — 19 июля). Двадцать четвертого июня в Берлине националисты убили Ратенау. Седьмого июля газета «Дойче альгемайне цайтунг», рупор индустриальной империи Гуго Стиннеса, призвала правительство разорвать Версальский договор и прекратить платежи. Двадцать четвертого августа ультиматум канцлеру Вирту предъявили профсоюзы: дальнейшее выполнение условий Версаля окончательно ввергнет народ в нищету. Через три дня поверенный в делах в Москве фон Радовиц, ранее заявлявший, что убийство Ратенау не означает внутриполитического кризиса, по поручению Вирта бросился с этим известием к заместителю наркома по иностранным делам Льву Карахану (Чичерин лечился в Германии). Карахан обещал поддержку против нажима союзников, но Берлин через два дня «сдал назад» и сообщил, что не уклонится от исполнения Версальского договора. Большевики сделали из происходящего единственный вывод: германское правительство беспомощно; в стране нарастает революционная ситуация, которую нельзя упустить.

Конференции в Генуе и Гааге не решили стоявших перед ними задач. В выигрыше оказалась наша страна, уверенно возвратившаяся на мировую арену и показавшая, что не подчинится никакому диктату. Экономическое положение Германии не улучшилось, но она продемонстрировала, что способна принимать независимые политические решения. Ллойд-Джордж показал, что его политический потенциал исчерпан, и вскоре ушел в отставку. Экономические и политические разногласия между Англией и Францией обострились, что было на руку и Москве, и Берлину. В интервью «Известиям» 7 октября 1922 года Чичерин уверенно предсказал скорую победу левых коалиций в Англии и Франции и официальное признание Италией Советского Союза, несмотря на то что Политбюро с подачи Литвинова не утвердило (формально это сделал ВЦИК) торговый договор, заключенный с ней Чичериным и Красиным в Генуе 24 мая. Все перечисленные наркомом события произошли в течение 1924 года.

В программной статье для «Известий» «Пять лет красной дипломатии», приуроченной к очередной годовщине большевистской революции, Чичерин назвал Рапалльский договор «результатом продолжительной и сложной борьбы за право самостоятельного и сепаратного экономического сотрудничества между Россией и Германией вне рамок обязательного международного капиталистического фронта». «В бесчисленных встречах и беседах с политическими и экономическими деятелями различных национальностей в Берлине, — продолжал нарком, — я лично мог убедиться, насколько Советская Россия уже стала самостоятельной мировой силой, с которой считаются и о помощи которой стараются и хлопочут. Мировой капитал останавливается на ее пороге. На ее территории трудящиеся массы сами руководят своим хозяйством и куют свое будущее».

Самой удачной концовкой для рассказа об истории Рапалльского договора представляется фраза из предисловия Чичерина к первому номеру журнала «Международная жизнь», вышедшему в начале 1923 года: «Прочно установившиеся дружественные отношения с Германией, не заключая в себе никаких агрессивных действий против кого бы то ни было, вполне совместимы с развитием благоприятных отношений со всеми другими государствами». Нарком писал по-русски, но понимал, что его будут читать во всем мире.

Глава третья. «МАЧЕХА РОССИЙСКИХ ГОРОДОВ»

Мачехой российских городов назвал Берлин в 1923 году поэт Владислав Ходасевич, живший здесь, как и многие другие, «полууехав» из Советской России. Непримиримо антисоветская эмиграция собралась в столицах тех европейских стран, которые не поддерживали дипломатических отношений с Москвой и не стремились к их заключению, — в Париже и Праге, в Белграде и Софии. В Берлине, помимо полпредства и торгпредства, действовал еще добрый десяток советских, полусоветских и просоветских ведомств и организаций. По настоящим и липовым командировочным удостоверениям сюда постоянно приезжали люди из РСФСР — кто на работу, кто в эмиграцию, кто с желанием послужить родине, кто в намерении поскорее от нее отделаться. И у тех, и у других были свои мотивы — после гражданской войны и красного террора, голода и разрухи многие стремились просто выжить.

Антисоветских организаций в Берлине было еще больше, чем советских. Они представляли весь спектр эмиграции от монархистов до эсеров, а потому — на радость большевикам — отчаянно враждовали друг с другом. В южногерманском городе Кобург находился двор великого князя Кирилла Владимировича, который в феврале 1917 года нацепил на себя красный бант и присягнул Временному правительству, а в эмиграции провозгласил себя императором Кириллом I. Пиком этой междоусобной борьбы стало покушение на лидера кадетов Павла Милюкова 28 марта 1922 года, предпринятое монархистами Петром Шабельским-Борком и Сергеем Таборицким на его лекции в Берлинской филармонии. Милюков остался жив, потому что его заслонил от выстрелов, пожертвовав своей жизнью, товарищ по партии Владимир Дмитриевич Набоков. Сын Набокова Владимир Владимирович стал всемирно известным писателем и одним из лучших летописцев, точнее, портретистов русского Берлина.

Наше исследование посвящено отношениям между Германией и Советской Россией, поэтому, казалось бы, эмиграция тут ни при чем. Однако в начале 1920-х годов Берлин стал уникальным местом встречи советских, несоветских и антисоветских русских: тех, кто приехал на время с твердым намерением вернуться домой; тех, кто еще колебался; тех, кто твердо решил эмигрировать; и даже тех, кто эмигрировал раньше, но теперь подумывал о возвращении. Многие оказались здесь по причинам, далеким от политики, — например, сумели еще до революции перевести за границу деньги на жизнь или просто нашли себе работу по специальности, на которую в Советской России не было никакого спроса.

Зоны компактного проживания русских в Берлине не было, но появилось множество русских магазинов, ресторанов, гостиниц и пансионов. Богатых было немного, поэтому жили скромно — и советские, и несоветские. Например, как герои первого романа Владимира Набокова «Машенька», увидевшего свет в 1926 году и принесшего известность молодому писателю:

«Пансион был русский и притом неприятный. Неприятно было главным образом то, что день-деньской и добрую часть ночи слышны были поезда городской железной дороги, и оттого казалось, что весь дом медленно едет куда-то. Прихожая, где висело темное зеркало с подставкой для перчаток и стоял дубовый баул, на который легко было наскочить коленом, суживалась в голый, очень тесный коридор. По бокам было по три комнаты с крупными черными цифрами, наклеенными на дверях: это были просто листочки, вырванные из старого календаря, — шесть первых чисел апреля месяца. В комнате первоапрельской — первая дверь налево — жил теперь Алферов, в следующей — Ганин, в третьей — сама хозяйка Лидия Николаевна Дорн, вдова немецкого коммерсанта, лет двадцать назад привезшего ее из Сарепты[9] и умершего в позапрошлом году от воспаления мозга. В трех номерах напротив — от четвертого по шестое апреля