Россия и Германия. Дух Рапалло, 1919–1932 - Василий Элинархович Молодяков

по мукам». Однако это совсем не тот текст, который многократно издавался в нашей стране и стал основой нескольких художественных фильмов. Вернувшись в СССР в 1923 году после громкого разрыва с эмиграцией, Толстой радикально переработал роман в соответствии с новыми политическими условиями — из белого он стал красным. Какой лучше, судить не берусь. Белый вариант «Сестер» был опубликован в нашей стране только в годы перестройки.

«Он не стремился стать официальным пропагандистом марксизма-ленинизма, — вспоминал хорошо знавший графа художник Юрий Анненков. — Весельчак, он просто хотел вернуться к беззаботной жизни, обильной и спокойной. Жизнь за границей, жизнь эмигранта не отвечала таким желаниям». Много говорилось о том, какие условия поставил Толстой — популярный и влиятельный литератор — для своего возвращения в СССР: квартира, автомобиль, дача, издание собрания сочинений в Государственном издательстве. Возможно, так и было: не о том ли мечтало абсолютное большинство советских писателей? Но получил он несравненно больше литераторского и материального благополучия — всенародную славу и признание, оформившиеся и во внешних знаках вроде членства в Академии наук и Верховном совете СССР, в виде Сталинских премий и орденов. В одной из официальных речей Алексея Николаевича есть многозначительные слова: «До революции меня ждала судьба третьеразрядного беллетриста вроде Потапенко[12]. Октябрьская революция как художнику дала мне все».

Алексей Толстой

Одновременно с Толстым в Советский Союз из Германии уехали два молодых, но плодовитых и уже известных белых беллетриста Глеб Алексеев и Александр Дроздов, которые сумели успешно встроиться в советскую литературу. Алексеева это, правда, не спасло от Большого террора. Дроздов прожил долгую и спокойную жизнь, но об эмигрантском периоде своей биографии, по понятным причинам, предпочитал не вспоминать.

Несмотря на наплыв разного рода советских, Берлин оставался если не антисоветским, то все-таки несоветским городом. Здешние русские в основной массе недолюбливали возвращенцев и поглядывали на них с подозрением. Действительно, среди последних было немало сомнительных персонажей из числа мелких коммерсантов, бывших адвокатов, журналистов и полубульварных литераторов, откровенно живших по принципу «рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше». Современному читателю их имена мало что говорят, а тогда многие были на слуху. Илья Маркович Василевский подписывался странно звучащим псевдонимом Не-Буква, чтобы отличаться от известного дореволюционного журналиста Ильи Василевского (не родственник!), избравшего себе литературное имя Буква. Бывший врангелевский министр иностранных дел Юрий Ключников быстро разочаровался в борьбе против большевиков. В 1922 году вместе с журналистами Юрием Потехиным, Сергеем Лукьяновым и Георгием Кирдецовым он принял, как тогда говорили, ближайшее участие в ежедневной газете «Накануне», в издании которой не обошлось без советских субсидий — если не с самого начала, то вскоре. Именно со страниц «Накануне» Алексей Толстой оповестил эмиграцию о своем возвращении домой и его причинах. Эмигрантскую газету — невиданный случай! — разрешили ввозить в СССР, а советским писателям — одним из них был молодой Михаил Булгаков — печататься в ней и получать гонорары в валюте. Однако это продолжалось недолго.

Газета «Накануне»

К концу 1923 года «Накануне» закрылась, а почти весь ее авторский коллектив оказался в Советском Союзе. Поначалу устроились они неплохо: Ключников стал профессором и экспертом НКИД, Лукьянов редактировал наркоминдельскую газету для иностранцев «Журналь де Моску» на французском языке, Кирдецов служил в советском полпредстве в Риме, Василевский и Потехин печатались в московской прессе. Но от Большого террора никто из них не ушел…

Едва ли не самым загадочным персонажем, курсировавшим в те годы между Германией и Советской Россией, стал Анатолий Каменский. До революции он был одним из самых известных беллетристов России, но слава его была откровенно скандальной. Тогдашняя критика числила Каменского среди «обер-порнографов», хотя сегодня дерзость его романов и повестей может вызвать только улыбку. «Утрированно по-модному одетый, круглым сытым лицом он напоминал хорошо откормленного кота, а это было в ту пору, когда на Волге еще встречались случаи людоедства», — таким он запомнился русскому Берлину в свой первый приезд в начале 1920-х годов.

Каменский приехал в Берлин с женой — актрисой Варварой Костровой — улаживать, как он всем говорил, литературные и театральные дела: устраивать издание книг и постановку пьес. Со второго слова он начинал ругать большевиков, давая понять, что «туда» никогда не вернется. Поначалу так говорили многие, поэтому возвращение Каменского в СССР в 1924 году мало кого удивило. Всеобщее удивление вызвало его новое появление за границей в 1930 году в качестве эмигранта. Поползли слухи, что эмигрант он не простой, а засланный большевиками. Во-первых, еще не утих скандал с «находкой» в 1929 году неизвестной революционной поэмы Некрасова «Светочи», рукопись которой литератор Евгений Вашков продал Демьяну Бедному, а тот торжественно опубликовал ее в «Правде». «Светочи» вскоре были разоблачены как подделка, причем довольно грубая. Каменский имел какое-то отношение к этой истории, но какое именно — до сих пор не совсем понятно. Главным было второе: «вырвавшегося из советского ада» писателя заподозрили в сотрудничестве с ОГПУ, которое якобы решило внедрить его в эмигрантские круги. Один из бывших знакомых, встретив Каменского, правда уже не в Германии, а во Франции, не подал ему руки, но поинтересовался, провертел ли тот уже на пиджаке дырку для ордена Красного знамени. Чем занимался литератор во время второй эмиграции, не вполне понятно: Кострова пишет об этом в своих вообще малодостоверных мемуарах скупо и невнятно. В 1935 году Каменский благополучно вернулся в «страну большевиков», снова был «прощен» и годом позже переиздал там свои старые рассказы, некогда считавшиеся «порнографией». Но это его не спасло… Как не спасло и мужа Марины Цветаевой Сергея Эфрона, белого офицера и красного агента, на счету которого была не только разведывательная работа, но и причастность к похищениям и убийствам.

Что привлекало эту пеструю компанию в столицу поверженной Германии, переживавшей сильнейший финансовый кризис? Как писал К. Шлегель, «в том (двадцатом. — В. М.) столетии все немецкие пути в Россию вели через Берлин, и все русские пути в Европу проходили через него же». Многие, как уже говорилось, оказывались в Берлине проездом — кто обратно в Москву и Петроград, кто дальше в Париж и Прагу. Несмотря на тяжесть экономического положения, в Берлине шла активная литературная и, главное, издательская деятельность, позволявшая писателям не только реализовывать творческие амбиции, но и заработать. Многие из них покинули Россию не из ненависти к большевикам, а потому что негде стало печататься и, соответственно, получать гонорары. Литераторы, даже из числа непримиримых, пошли на