Торжество маоизма. Мемуары хунвэйбина - Лян Сяошэн

На еще не разгруженной тачке было написано: с правой стороны – «клянусь не сосуществовать с «черной бандой!», с левой – «клянусь в единодушии с председателем Мао!»

– Обе клятвы я тщательно обдумал, а не просто так написал, – дядя Лу заподозрил, что его хотят очернить.

– Ложное есть ложное! Маскировку надо сорвать! – снова хладнокровно «наступал» на него брат.

– Это… это… ты почему такое говоришь? – дядя Лу попал в сложное положение.

– Брат, уйди домой, – подтолкнул я его.

А тетя Лу уводила домой дядю Лу, успокаивая:

– Ты же знаешь, что у тебя – настоящее. Если он что-то сказал, это еще не значит, что тебя причислят к «черной банде».

Вырывая руку, дядя Лу кричал:

– На чьей я стороне, решат люди нашего двора!

Женщины в один голос отвечали ему:

– Да, да, в душе мы очень хорошо понимаем, что к чему!

Мать с улыбкой на лице тоже сказала ему:

– Ты «за», ты «за», если кто-то будет проверять, все мы во дворе подтвердим это.

Закрыв дома брата, я пошел к дяде Лу извиниться за него. Тоном обиженного дядя Лу ворчал:

– Странно, какими зелеными глазами он смотрел на меня.

Возможно, это потому, что когда прошлый раз отправляли его в больницу, ты, дядя Лу, помогал связывать его? – сказал я.

– В следующий раз, когда будете помещать его в больницу, я помогать не стану. Чтобы из-за неприязни не стать в его глазах антипартийным, антисоциалистическим элементом, – сказал дядя Лу.

– Уважаемый дядя Лу, не принимай это близко к сердцу, он только наполовину понимает, что говорит… – сказала мать и лицо ее сразу омрачилось. Беспочвенный оптимизм матери насчет выздоровления старшего брата выявится позже.

– Уважаемая семья Лян, уважаемые Ляны, выходите! – неожиданно послышался во дворе боевой клич старосты улицы.

– Пошли, пошли… – мать суетливо повернулась и покинула дом Лу. Не поняв, откуда донесся яростный крик старосты, я вышел вслед за нею. Как только староста увидела мать, она, сразу топнув ногой, закричала:

– Ты, ты, как ты выполнила мое распоряжение?

– Староста, в чем моя ошибка? – осторожно спросила ошеломленная мать.

– Ты еще спрашиваешь! – староста указала на дацзыбао, – почему только мужские имена? Мое распоряжение выполнено непродуманно, вами допущена ошибка! Наверно, в руководстве вами по привлечению к участию в «Великой культурной революции» я не все сделала.

Женщины двора, заслышав шум, тоже стали выходить из домов, с встревоженными лицами смотрели то на старосту, то на мать.

К старосте подошла тетя Цзян и вместо матери объясняла:

– Раньше при проведении тех или иных мероприятий разве недостаточно было имен глав семей? Мы сделали по установившейся традиции.

– Раньше?! Какие раньше были дела? Учитывали состав семей, раздавали продовольственные карточки, могут ли они сравниться с участием в политическом движении? Могут ли ваши мужья вместо вас выразить свою преданность председателю Мао? Может ли глава семьи отразить политическую позицию всей семьи? Муж не заменит жену. Родители не могут ручаться за детей, никто не может отвечать за другого. Собрание, которое мы намерены провести, будет собранием, где домохозяйки отдельно выразят свою преданность многоуважаемому председателю Мао. Придет секретарь коммуны, выступит перед вами. Быстрее найдите пол-листа бумаги, заклеим мужские имена и впишем ваши собственные! – распорядилась староста начальственным тоном. Женщины на какое-то время пришли в замешательство.

– Вы все еще не вышли из оторопи! Все еще не торопитесь сделать то, что я сказала! Не хотите отстоять славу двора «четырех хорошо»?

– Я схожу принесу бумаги, – согласилась мать и торопливо бросилась в свой дом.

То, как староста раздраженно отдавала приказы, словно своим слугам, вызвало у меня неприязнь к ней, и я, воспользовавшись отсутствием матери, язвительным и предостерегающим тоном сказал ей:

– Советую вам впредь не говорить о своих распоряжениях и прекратить давать указания – это прерогатива единственного человека – председателя Мао.

Староста широко раскрыла рот, да так ничего и не сказала. Как будто хотела икнуть, но не получилось.

Мать принесла бумагу, но забыла клейстер. Я не позволил ей больше бегать туда-сюда, сам сходил за клейстером.

С помощью женщин я оторвал половину дацзыбао с именами жильцов и на это место приклеил столько же чистой бумаги. Потом снова пошел в дом, принес кисть и тушь. Женщины поочередно вписали туда свои имена иероглифами-каракулями,

Домохозяйки всей бригады, включая старушек с маленькими ножками, одна за другой, неся в руках табуретки или прижатые под мышкой складные стульчики, собрались в наш двор, человек 70–80.

Наконец, пришел секретарь коммуны. Он молча обозрел дацзыбао и, выразив большое восхищение ими, обратился к женщинам:

Домохозяйки этого двора являются образцом для всего комитета домохозяек! В «Великой культурной революции» должны активно участвовать не только рабочий класс, бедняки и низшие середняки, освободительная армия, революционные кадры и учащиеся, но и домохозяйки! Надо мобилизовать на это каждый двор этого нашего комитета жильцов, укрепить их настолько, чтобы они стали политическими бастионами!

Староста улицы постоянно находилась впереди, поднимая руку для провозглашения лозунгов.

Вечером ко мне пришел Ван Вэньци. Он вытащил из ученической сумки прошлый номер журнала «Чжунго циннянь», подал посмотреть заднюю сторону обложки. На ней были изображены молодые члены кооператива – мужчины и женщины с мотыгами на плечах – энергично шагавшие по морю золотисто-желтой пшеницы. Тема картины – «Члены кооператива стремятся к солнцу». Я удивился, почему у него появился интерес к этой картине, и в то же время не хотел испортить ему настроение, поэтому ответил банально:

– Нарисовано хорошо.

– Хорошо для задницы! – неожиданно ответил он.

Я немало встревожился и долго с недоумением смотрел на него.

– Вэньци, это очень революционная картина, как ты посмел так сказать о ней?

– Очень революционная? Да, изменяющая судьбу, чтоб ей провалиться!

Я решил, что у него не все в порядке с нервами. Такая жизнь, культурная революция мало-помалу напитывают людей этим состоянием, все китайцы находятся как бы в горячечном бреду, включая меня самого.

Ко мне подошел старший брат и, тоже уставившись в картину «Члены кооператива стремятся к солнцу», стал ее рассматривать. Его взгляд не был похож на те, которыми оценивают картины, наоборот, он был похож на обозрение орудия уничтожения со следами крови.

Я поднял голову, приблизился к глазам брата и не смог сдержать холодную дрожь, пробившую меня изнутри.

Тогда я посмотрел в глаза своему хорошему другу и соученику и почувствовал, что выражение его глаз не такое, как у моего брата. Это меня немного успокоило.

– Ты почему изучаешь меня? Изучай эту картину, – встревожился он.

– После уничтожения врагов с оружием