Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Лесь, скинув шапку, сделал шаг внутрь и замер, будто наткнувшись на невидимую стену.

— Ба… — выдохнул он. — Ты это… чего?

— Не стой столбом, — буркнули изнутри. — Сквозит.

Голос был густым, низким, как будто звучал не из горла, а из самой груди.

Крада заглянула парню через плечо.

У печи, спиной к двери, стояла старуха… Хотя и не старуха. Женщина была высока и пряма, несмотря на годы. И волосы… Волосы — диво дивное.

Они, длинные и густые, падали ей на плечи и спину не ожидаемыми седыми космами, а потоками живого, переливчатого цвета. У корней — тёмная медь, почти бурое желез. Далее, по длине, плавно переходило в насыщенный, сочный рыжий — цвет осеннего листа, только что упавшего в воду. А самые кончики, ещё влажные, отливали чистым, ярким золотом, как первые лучи солнца на утренней росе.

Бабка Леся держала над глиняной плошкой длинную деревянную ложку и медленно, с выученной осторожностью, размешивала тёмную, почти чёрную жижу.

Крада невольно сделала шаг назад.

— Чего пялишься, — произнесла бабка, не оборачиваясь. Голос был и в самом деле густой, налитой, как хороший мёд. — Лесь, кикимора тебя забери, кому сказала: до солнца в зените в избу ни шагу?

— Забыл, — выдохнул парень. — Но тут такое…

— «Такое» подождёт, пока его не побеспокоят, — отрезала бабка. Она перестала мешать, положила ложку на край стола, сдвинула с огня плошку и наконец повернулась.

Лицо у неё было не просто старое, а древнее. Кожа — пергамент, испещрённый не морщинами, а письменами, смысл которых был утрачен. Но глаза… Глаза были молодые. Ярко-зелёные, как пробивающаяся из-под снега трава, и смотрели они с холодным, безжалостным любопытством.

Теперь стало видно, что на печи перед бабкой стояли ещё две плошки: в одной темнела зола, мелкая, как мука, в другой поблёскивала густая жидкость цвета перестоявшего мёда. На краю лежал частый гребень — костяной, гладкий, явно старый.

— Не мешайте, ждите, коль без спроса явились, — скомандовала она и махнула рукой в сторону лавки, стоящей в тени, подальше от печи и стола. Они с Лесем, который явно то ли очень уважал, то ли побаивался родственницу, послушно сели, даже руки на коленях разом сложили.

Крада, конечно, шею-то тянула, как-то не очень ей нравилось черное варево, хотя как бывшая жрица ничего черноведовского не чуяла. Все и в самом деле напоминало лечицу, в которой батюшка раненых да занеможивших ратаев принимал.

Бабка подула на черную массу, тронула пальцем, убедилась, что та остыла, а затем окунула в нее свой гребень и шмякнула густое варево на голову. Принялась растирать и делала это методично, энергично, будто дёгтем мазала.

Крада даже залюбовалась: неизвестный ей ритуал чем-то завораживал.

— А вы, бабушка, Глухею изводите? — поерзав, решилась наконец спросить Крада.

— Чего? — бабка Леся обернулась, застыв с вымазанным густой чернотой гребнем.

— Ну, Глухею, одну из бесиц-трясовиц?

Бабка вдруг зашлась в смехе, затряслась, словно и в самом деле в одну из лихорадочных сестер превратилась.

— Ох, девка… — выдавила она наконец, утирая выступившую слезу тыльной стороной ладони и оставляя на щеке чёрную полоску. — Насмешила. Глухею! Надо ж такое придумать.

Она покачала головой, снова взялась за гребень и с явным удовольствием продолжила мазать голову.

— Седой волос убираю, — уже спокойно пояснила бабка Леся. — А ты откуда этих трясовиц взяла? Неужели родом из глубины Чертолья? Кажется, там девок-лихорадок гоняют, когда хотят болезнь извести? Нет, гостья, я волос крашу.

— Но зачем? — если бабка не жрица, чего себя мучить?

— Чтобы, значит, не так страшно было.

— Кому? — опять не удержалась Крада, хотя Лесь пихал ее локтем.

— Да мне самой, милая. Увижу в луже — не так тошнить будет.

Лесь неловко поёрзал на лавке.

— Ба… сама же… что старость не стыд, а дело.

— Я и сейчас так говорю, — не оборачиваясь, отрезала бабка. — Старость не стыд. А вот когда внутри ты ещё идёшь, а снаружи уже стоишь, вот это скверно.

Крада прищурилась.

— Идёте куда?

— А куда ж все, — усмехнулась бабка. — Туда, где зима длиннее ночи.

Лесь снова хотел что-то сказать, но передумал. Только плечами дёрнул, будто сбрасывал невидимый груз.

Бабка Леся закончила втирать черную массу в корни, оставила её на время и взяла вторую плошку — с золотистой жидкостью. Опустила туда гребень, вытащила, стряхнула лишнее и начала осторожно, прядка за прядкой, промазывать волосы от середины длины.

От неё пошёл другой запах — сладкий, медовый, с горьковатой ноткой полыни.

— А это зачем? — не унималась Крада, забыв про осторожность. Ритуал был слишком странным и бытовым одновременно.

— Для памяти цепкой, — не глядя на неё, ответила бабка. — Седина голову вниз клонит, да прошлое поперёк настоящего ставит. Чёрное у корней — старые мысли, дурные, чтоб не лезли. Золотое по длине — что помнить надо. Добрые слова, лица, которые не стоит забывать. Чтоб не стерлись, как узор на старой прялке.

Она отложила гребень, взяла в руки прядь, разглядывая, как золото ложится на рыжину.

— Ладно, — сказала, оборачиваясь к ним. Лицо её теперь казалось ещё страннее — с чёрными мазками у корней и золотистыми бликами на основных прядях. — Чего пришли-то?

Лесь заерзал.

— Ба, про то, что раньше было. Как замерзали звери, ну, вот так — насквозь. Не в прошлом годе, а когда-то.

Бабка Леся опустилась на лавку напротив гостей, скрестила узловатые пальцы. Внимательно всмотрелась в Краду:

— А ты, девка, не простая…

— Не золотая, и ладно, — что-то старуха почувствовала, но Крада не собиралась ей свою долю сейчас выкладывать. Да и вообще… Никому здесь не собиралась.

— Ладно… — вздохнула та. — Тебе скажу…

Огонь в печи дрогнул, отбросив на её лицо причудливые тени — теперь казалось, что письмена на пергаментной коже шевелятся, складываются в неведомые знаки.

— Было это… — бабка Леся запнулась, подбирая слова, — не в одну зиму. В три зимы подряд. Сперва думали, моровое поветрие. Потом кивали на шалости нечисти. А после… после уж и не знали, что думать.

Крада подалась вперёд:

— И что же это было?

— Не то болезнь, не то колдовство. Звери замерзали не снаружи, а в самом нутре — кости белели,