Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Крада стряхнула с рукавов снег и пошла к дому. Пальцы под рукавицей всё ещё ныли от ледяного ожога.

— Никак ладонь отморозила? — Людва с порога заметила, что Крада потирает кисть, непроизвольно морщась. — Небось, рукавицу надолго сняла?

— Ага, — шмыгнула она носом. — В снежки играли с Лесем.

— Чего⁈ — из-за печки высунулся любопытный нос Варьки. — Вы же взрослые…

Он фыркнул почти негодующе.

— Это была не игра, а война, — уточнила Крада. — Выясняли, кто кому чего должен.

— И кто же? — не унимался Варька.

— Никто, — Крада повесила епаченьку на гвоздь. — Остались при своих. Только вот руки, похоже, проиграла. У вас тут, — демонстративно повела носом, — пахнет так, что с ног сшибает.

Людва засмеялась, поставила на стол глиняную глубокую миску с расписными, чуть кривобокими петухами. Горкой дымилась картоха, щедро приправленная кольцами зажаристого лука. С морозца-то вот это всё — самое то. Хорошо, что решила про ворону не рассказывать.

— Посуда у вас тут интересная, — Крада вонзила ложку в самую середину горки. — Кто расписывает?

— Батя, — рассеянно сказал Варька, тоже устремив свою ложку в жаренку. — Когда еще…

И тут же осекся, насупился.

— Вернется он, — сказала твердо Людва, прерывая вдруг упавшее напряжение.

— А говорят… — буркнул Варька.

— Вот вернется, тогда и посмотрим, кто что говорил, — хозяйка отвернулась, уставилась в черное окно, расцвеченное морозными узорами.

— Ага, — уже довольно шмыгнул носом Варька. — Вернется и всем сплетникам покажет.

Крада съела первую ложку так быстро, что обожглась, и смущённо зашипела, пытаясь охладить дыхание.

— Не торопись, — усмехнулась Людва, но в голосе её звучало одобрение. — Всем хватит.

— А у вас, откуда вы там… там, где вы жили, — начал Варька, тщательно подбирая слова, — картоху так же жарят? С луком?

— Варька! — голос Людвы прозвучал щелчком кнута. — Ешь да не разговаривай. Неучтиво гостя допрашивать. Чего вынюхиваешь, как пес тайгу?

Наступило короткое, неловкое молчание. Зазвенели ложки о глиняные края мисок.

— А батя ваш… — продолжила Крада. И в самом деле, что случилось с отцом Варьки?

— По прошлой зиме поехал за дровами и не вернулся, — пояснила Людва. — Сани его нашли, но вокруг ни крови, ни чего еще. Ежели бы зверь какой или разбойники, то кровь бы была, или сани угнали. А так…

— И где же…

— Мало ли, — оборвала Людва Краду. — У мужчин всякие бывают обстоятельства. Дела какие. Не слушай никого, — повернулась она к Варьке. — Батька твой — солдат, войну прошел, в ратном бою никто его не победил, чего бы ему в мирной деревне пропадать почём зря?

Доедали уже молча, каждый думал о своём. А Крада так столько всего пыталась разложить по полочкам в голове, что к концу ужина просто выдохлась. Заснула она сразу, как привалилась к стенке на своей лавке, но сон был чуткий и беспокойный.

Разбудил её не свет и не шум, а ощущение пристального взгляда. Открыла глаза — над ней стояла Людва, уперев руки в бока.

— Ну что, красавица, — сказала хозяйка без всяких предисловий. — Отсыпаться с дороги закончили? Пора делом заняться.

Крада, ещё не вполне придя в себя, попыталась что-то промычать, но Людва уже развернулась и пошла к столу, бросив через плечо:

— Вставай да мойся. Хлеб ставить будем.

Так и началось утро с того, чего Крада при первой же возможности избегала.

Людва, узнав, что Крада к своим семнадцати годам в хозяйстве не больно искушена, охала, ахала и даже неприкрыто осуждала. Но осуждением того порядка, который тут же направлялся в горячее желание научить, вразумить и пристроить. Видимо, гостьей быть уже время вышло, пора вписываться в деревенский быт. И то правда, плату за постой Крада внесла, но тут не виталище, чтобы с тебя управники делами пылинки сдували.

Именно так Крада оказалась у широкого дубового стола, зажатая между горячей печью и Людвой, которая совала ей в руки решето с мукой.

— Просеивай, касатка, не ленись, — наставляла хозяйка, сама раскатывая тесто так лихо, что тотчас же взбивала вокруг себя целое облако мучной пыли. — Воздуху пирогу подбавим, чтоб пышный был, не как пустельские опорки.

— Чего? — не поняла Крада.

— Да деревня у нас по соседству — Пустелька называется, там с тестом всегда была просто беда. Если не хочешь пустельской бабой безрукой прослыть, учись, давай, пока есть у кого.

Крада хоть и досадуя внутри, но послушно взяла решето. Тонкая струйка посыпалась на доску, образуя аккуратный холмик, больше похожий на заснеженную курганную вершину, чем на основу для пирога.

— У тебя, девка, точно руки не для этой работы, — констатировала Людва, глядя на её запачканные мукой пальцы. — Сказывай, чем дома-то занималась? Пряла? Ткала?

Крада задумалась на секунду. Не стоит говорить в Приграничье, что она бывшая жрица Капи, с позором выставленная из храма. А как по другому объяснить, с какой стати в селитьбе с неё пылинки сдували, готовя к требе, жертвенному служению?

— Ходила много, — честно сказала она, сдувая с кончика носа белую пыль. — По лесам. Смотрела.

Людва фыркнула, словно это было не занятие, а баловство.

— Ну, смотреть мы все мастера. А пирог за нас никто не испечёт. Дальше, красавица, учись: яблочко бери, да не так, эх ты!

Крада сжала яблоко, и тонкая кожица тут же лопнула, брызнув соком.

— Ты его ласково, — вздохнула Людва, забирая плод и показывая плавные, точные движения ножа. — Оно же живое, сок в нём — душа. Ты его с любовью, а не как врага на плахе.

Это было ново. Крада знала, что всё живое имеет душу-дыханье, но чтобы к яблоку с любовью… Она попробовала снова, стараясь повторять плавные движения Людвы. Получалось криво, ломтики выходили то толщиной в палец, то тонкие, почти прозрачные. Но Людва кивала одобрительно.

— Вот, вот, уже лучше. Чай, не боги горшки обжигают.

Терпкая сладость яблок, смешавшись с душистым дымком печной жаренины и ароматом сдобного теста, заполнила избу тёплым, съедобным облаком. Когда пирог, уже щедро смазанный желтком и посыпанный сахарным песком, отправился в жаркую печную пасть, Людва вытерла руки о фартук и с удовлетворением оглядела работу.

—