Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

class="p1">Рот приоткрылся, глаза вспыхнули. Он явно собирался поведать что-то интересное, но Людва метнула в него короткий взгляд, и мальчик тут же сник, втянул голову в плечи, снова уставился под ноги.

— Шагай давай, не отставай! Руки совсем отмёрзли, я погляжу.

Варька вздрогнул и прибавил шагу, поравнялся с матерью. Его лицо в сумерках было бледным пятном.

— А как… — Крада запнулась, подбирая формулировку, — как понимают, что пора к ней идти?

Людва замедлила шаг, будто прислушиваясь к чему‑то за спиной — к шепоту ветра или к едва уловимому звону льда в колодце.

— Поверь, понимают. Как-то. Когда сны становятся тяжелее яви, — она говорила теперь монотонно, глядя куда-то поверх головы Крады, на тёмную линию леса, — запах родного человека везде чудится или начинаешь отвечать на вопросы, которых никто не задаёт. Голос меняется, взгляд туманится. Словно часть души уже ушла, тянется за ушедшим родным, а тело тут ещё болтается.

Она снова надела варежку, резко, с каким-то раздражением.

— Только те, кто слышит зов, сами освободиться не могут. Словно в петле. Родичи, когда видят, что человека покойник зацепил, Велимиру зовут. Иногда и связывать несчастного приходится, если момент пропустили, и в кости глубоко зашло. А лучше всего, не дожидаясь беды, сразу после похорон к ней бежать. Чтоб упредить.

Крада хотела спросить ещё — например, что происходит, если заноза так и остаётся в живом, — но слова застряли в горле. Какая-то недосказанность в тоне Людвы, в её сжатых губах, в том, как она оборвала, а потом избегала смотреть на Варьку, подсказывало: не договаривает хозяйка.

— А Велимира… — начала она, но Людва уже толкнула калитку, обрывая разговор.

— Всё, хватит. Дома поговорим.

За спиной остался след на снегу — три пары отпечатков, постепенно сливающихся в одну неровную линию. Где‑то вдали снова залаяла собака, на этот раз — долго и отчаянно.

Крада огляделась по сторонам, Волега нигде не было видно. На ветке старой рябины темнела неподвижная шишка, непонятно, как туда попавшая. «На охоте, должно быть», — мелькнуло у неё, и странное чувство лёгкой обиды смешалось с облегчением. Птице не место в человечьих разговорах о мёртвой воде и межмеженках. Чем больше времени проходило, тем чаще Волег исчезал, когда собиралась толпа. Сторонился людей, будто отрывался от того человеческого, чего все меньше оставалось в нём.

Нужно найти способ вернуть прежнего Волега, Крада сжала ладонь в кулак. Будь неладен этот Морок, заставивший их застрять в Бухтелках.

Пирог, который они с Людвой с таким старанием (и страданием Крады) готовили все утро, подсох, брошенный на столе. Хозяйка уже хлопотала у печи, её спина выражала молчаливое, усталое неодобрение всему на свете. Варька сидел на лавке, поджав ноги, и смотрел, как Крада берётся за нож.

— Не пропадать же добру, — объяснила девушка. — У Таси сегодня вечерка, там, поди, и съест кто.

— Молодые, — покачала головой Людва. — Они точно вечно голодные. И никакая мертвая вода им не указ, всё равно на свою вечерку соберутся, раз загодя решили.

Крада не поняла, хозяйка одобряла или осуждала. Голос у Людвы был непонятный, слишком уставший. Конечно, потягай ведра с утра до вечера.

— Я тоже хочу, — заявил Варька. — Только меня одного не примут, а вот если с тобой…

Он умоляюще посмотрел на Краду.

— Дома сиди, — отрезала Людва. — Ночь на дворе, куда тебе ко взрослым парням и девкам? Мал еще.

Крада развела руками, глядя на Варьку: мол, ничего сделать не могу. Завернула кусок подсохшего пирога в чистую тряпочку и вздохнула. Ни слова не сказала, но Людва каким-то непостижимым женским чутьём всё поняла:

— Надеть нечего?

Вся одежда Крады насквозь провонялась тяжелым болотным духом, застоявшейся водой, тошнотворной слизью. А другого у нее не было: в чем сбежала из княжеских хором, то и донашивала.

Людва вытерла руки о фартук и, не говоря ни слова, направилась к большому, почерневшему от времени сундуку у дальней стены. Крышка с тихим скрипом открыла тайник, пахнущий сушеной мятой и старым полотном.

— На, — хозяйка достала оттуда свёрток и протянула Краде. Это был сарафан. Не праздничный, но крепкий, из домотканого льна цвета спелой ржи, с вышитой по подолу скромной каймой — простыми красными крестиками. — Может, мало немного будет, я в девичество тонкой, как тростинка, была. Прикинь, подойдёт ли?

Сарафан казался просторным, а самое главное — чистым.

— Спасибо, — глаза Крады загорелись.

— Тут много чего из моего дозамужества, — Людва уловила блеск в глазах девушки. — Потом переберём, может, ещё что подойдёт. Думала, если дочь будет, ей оставлю. Но не судьба…

Она кивнула на Варьку, не сводившего завистливых глаз с Крады, собирающейся на грядущее приключение.

Когда Крада пошла с сарафаном в горницу за занавеску, в оконце раздался резкий, требовательный стук, будто кто-то колотил сухой веткой по слюде.

Все вздрогнули. Людва резко обернулась, Варька съёжился. Крада же, выглянув из-за занавески, вздохнула с облегчением. На ледяном карнизе, пригнувшись к самому стеклу, сидел Волег. Его золотистые глаза смотрели прямо в горницу с птичьим, не терпящим возражений вниманием.

— Ну вот, явился, — проворчала она, подходя к окну. — Где шлялся? Сытый?

Струя ледяного воздуха ворвалась в избу.

— И не вздумай подсматривать, — шепнула Крада влетевшему кречету. — А то как потом в глаза-то смотреть друг другу будем, когда ты человеком станешь?

Птица будто не поняла, но, встретив её твёрдый взгляд, нехотя перепорхнула на матицу под потолком, и только тогда Крада скрылась за занавеской. Послышалось быстрое шуршание ткани — она сбрасывала пропахшую болотом княжескую юбку. Через мгновение вышла уже в чистом, пахнущем сундуком и мятой платье, поправила на себе складки. Сарафан сидел чуть свободно, но вполне прилично.

— Всё, можно смотреть, — объявила. Кречет обернул голову на сто восемьдесят градусов и уставился на неё своим круглым, невыразительным взглядом. — Как я вам?

— Красавица, — довольно кивнула Людва, а Варька недоверчиво фыркнул.

Крада подозревала, что он не считает ее красавицей ни в сарафане, ни без него. Волег же уставился на нее желтыми глазами с неожиданной тоской.

Девушка накинула платок, запахнула поплотнее епанечку, взяла узелок.

— Ну, всё, я пошла.

Глава 7

Высоко поднял, да снизу не подпер

В избе было тесно и жарко: печь натопили так, что окна запотели, а на