Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Я Велимира, местная межмеженка, — представилась та. — А ты и имя-то ему людское дала?

— Не я, — махнула рукой Крада. — Я бы уж расстаралась да что-нибудь погромче придумала. Крикун. Или Гром-Коготь.

Она вдруг широко улыбнулась.

— Эй, Волег, как тебе? Хочешь быть Гром-Когтем?

Кречет возмущенно крикнул. Ему явно не понравилось.

— И чего ты, Крада, по зимнику в реке шукаешь? — спросила Велимира. — Не рыбу же.

— А что такое межмеженка? — в свою очередь поинтересовалась Крада. Людва вчера объяснила, но хотелось бы из первых рук…

— А то и есть, что держу межу между теми, кто ушел, и теми, кто остался.

— Ага, — кивнула Крада уже с уважением. — Следишь, чтобы покойные близких на тот берег Нетечи не свели?

— Это в Чертолье у вас делит явь и навь река Нетеча, — ревниво скривилась Велимира. — А у нас межа.

Волег, описав последний, особенно тесный круг, тяжело вернулся на руку Крады. Он сел, не сводя с Велимиры немигающего жёлтого глаза, но перья на загривке наконец легли.

— Мощный, — сказала Велимира, заметив, как Крада качнулась под весом птицы.

— Своя ноша, — отрезала девушка. — Поди свои сундуки: чем тяжелее, тем сердцу милее.

Велимира улыбнулась:

— Складно говоришь.

— Батюшкины присказки, — вздохнула Крада. — Он мне их столько оставил, на всю жизнь хватит.

— Батюшка непростой был, — прищурилась Велимира. — Я кровь твою чувствую. Сильная, густая, хоть и не здешняя. Мне непонятная.

— Ведун он был при Капи, — призналась Крада. Ну чего ей скрывать? Пока Морок по земле ходит, никто из деревни не выйдет и в нее не зайдет. Даже если князь по ее следам и послал кого, до ухода Морока они где-нибудь пересидят. А пресветлейшего Наслава она батюшкой даже в самом страшном сне называть бы не стала. — Умер батюшка несколько лет назад, — быстро добавила она, чтобы эта проницательная Велимира не принялась допытываться дальше. — Я у Людвы с Варькой остановилась, знаешь же их?

Та кивнула.

— Варуну я каждую неделю заговором от пропавшего отца открепляю.

— Кажется, не очень-то помогает, — хмыкнула Крада.

— Что?

— Боится он, — сказала девушка. — Моровок каких-то боится. Говорит, девки снежные, из-подо льда по ночам вылазят и вокруг избы ходят. Вот я и… шукаю.

Велимира на глазах стала бледной, словно тот самый снег, что блестел вокруг них.

— Да как же так!

— Упустила? — хмыкнула Крада. — Вот то-то же…

— А ты умная такая? — вскинулась Велимира. — Может, знаешь, как отвадить?

— А вдруг вместе что-то и надумаем, — примирительно ответила Крада. — Если тем, что тебе ведомо, поделишься. Я с навками знакома только, про моровок в наших краях не слышали.

Велимира думала недолго, свела брови в грозную линию, да тут же распустила:

— Ладно, — махнула рукой. — Ну не здесь же такие разговоры разговаривать?

Межмеженка покосилась на невидимую подо льдом темную воду.

— Пойдем-ка ко мне. И замерзла небось.

Развернулась и зашагала, не оглядываясь, будто знала — за ней пойдут. Снег глухо скрипел под её валенками.

Волег крикнул что-то то ли протестующе, то ли предупреждающе, но Крада, обернувшись, быстро произнесла:

— Послушаем только, хуже не станет, — потом поспешила за Велимирой. — Не любит он, когда я в чужие дела вмешиваюсь. Считает, что нам и своих хлопот достаточно.

— А у вас их много? — не оборачиваясь, бросила Велимира.

— Хватит, — коротко ответила Крада, догоняя её. — Но они свои, с ними непонятно, как быть, но деваться некуда. А тут… чужая тёмная вода. Незнакомая, но можно и стороной обойти.

Они шли вдоль реки по краю деревни, словно Велимира вела по незримой границе. Избёнка внезапно выскочила из сугроба: густо укутанная снегом, с крыши свисали длинные острые сосульки, похожие на частокол.

Волег, летевший следом, резко взмыл вверх, описал беспокойный круг над крышей и с недовольным клекотом опустился на конёк, не желая углубляться в дом. Уселся настороженный, как часовой на башне.

— Не любит ходить по гостям твой страж, — заметила Велимира, подходя к низкой массивной двери.

— Он вообще мало чего любит, — с непонятной грустью ответила Крада, останавливаясь перед порогом. Воздух здесь был тише и гуще, даже морозный ветерок, казалось, обтекал это место стороной. Крада скользнула взглядом по стенам — ни одного лишнего отверстия, только крохотное, глубоко утопленное в бревне оконце, затянутое мутным бычьим пузырём.

Велимира толкнула дверь, и на Краду пахнуло не просто теплом печи — густой сложной волной запахов. Сначала ударила терпкая горечь полыни и чабреца, потом — сладковатый дым тлеющих кореньев, а под ним, в самом основании, тяжёлый тёплый дух старой сухой древесины и землистого подпола.

— Ну, входи, — сказала Велимира, скрываясь в проёме. — Стоять будешь?

Крада переступила порог и зажмурилась. От тепла, от запахов, от памяти. Это было как в детстве, когда она забегала с улицы в избу, и отец стоял за столом в своем огромном рабочем фартуке, засучив рукава, перетирал травы в старой глиняной ступке. В избах, наполненных сухими травами, она всегда чувствовала что-то родное.

Велимира сбросила платок, стряхнула с него снежинки, которые кружились и таяли, не долетая до пола в жарко натопленной избе, села за стол, жестом указала Краде на лавку.

— От чая откажешься? — догадалась она.

Крада кивнула:

— Ты не простая деревенская баба, а неведомая мне межмеженка. Твоя сила в травах, и даже если ты ничего плохого мне не желаешь, не знаю, как это ведовство на мне скажется.

— Я поняла, — с уважением кивнула Велимира, бросила на Краду еще более пронзительный взгляд. Будто читала ее, как свиток, открывая с трудом и постепенно, и все больше удивляясь.

— Давай к делу. И с самого начала, — сказала девушка, скидывая епанечку, грубо выделанную из жесткой шкуры, но очень теплую, подаренную ей еще по ранней осени берендеями. Дядя Бер в утеплении толк знал. — От кого ты мальцу свою межу ставишь?

— От Варфа, Варькиного отца, — сказала Велимира.

— Он утонул? — догадалась Крада. Добавила. — Варька про отца ничего не говорит. Я спросила один раз, он насупился, как сыч, сидит,