Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Велимира только развела руками. Жест был красноречивее любых слов: «Не могу, потому что не понимаю и боюсь».

— Я межу от покойников ставлю, они наши, местные, тут мне всё понятно, а вот то, что сквозь мою щель сейчас сочится… Другое это.

— Моровки могут сквозь щель?

— Да не связаны они с нашими покойниками, — отрезала Велимира. — Моровки — другое, это зимние духи, которые Мороку помогают людей подальше от дома увести.

— Но тут всё как-то связано! Ты знаешь историю с Ненашей? — прямо спросила Крада. — Ту, что много лет назад сюда холод привела? И что опять собаки хрустальными статуями становятся? Варька говорил про полынью, в которой нечисть топили…

Велимира вздохнула и отвернулась. Ну, конечно, только полный идиот не связал бы эти истории воедино.

— Ну и началось всё в прошлом году, так? — не отступала Крада. — Аккурат после того, как сани Варфа у затянувшейся полыньи нашли? И не поверю, если скажешь, что это не так.

— Я скажу, что моё дело — межу ставить, а на остальное я не подписывалась. Сил у меня таких нет.

Сказала и сжалась, будто от удара. Всесильная межмеженка, хранительница границ, которая вчера так величаво била в колотушки у колодца, сейчас казалась просто испуганной бабой, увидевшей, что её забор прохудился и больше не бережёт двор от грабителей.

— Ни у кого сил нет, — сказала Крада. — Но наступает момент, когда найти их нужно. Ты подумай, хорошо? Может, и в самом деле чего вместе решим, а? Я одно точно знаю: со всем, у чего есть рот, можно договориться. Мне бы только этих моровок найти, они, дряни такие, мальца мучают, а мне на глаза показываться не желают.

Накинула епанечку, потянула дверь. Струя ледяного воздуха ворвалась в избу, смешав запахи трав с запахом пустоты и звездного мороза.

Над крышей, на коньке, сидел Волег.

— А вот теперь, милый мой друг, мы точно влипли во что-то такое, мимо чего уже пройти никак не сможем, — сообщила ему Крада.

Глава 9

За кончик зацепился — до дела дошел

Рассвет едва тронул небо бледной лазурью, когда Крада подошла к избе Таси. Деревянные ставни ещё были закрыты, из печной трубы не тянуло дымком — деревня спала. Крада прислушалась. Внутри было тихо.

— Тася, — негромко сказала она. — Открой.

Никто не ответил.

Она сняла варежку и постучала костяшками пальцев, затем уже вовсе несколько раз пнула пимом по обледеневшей деревяшке.

— Открой!

— Да иду я… — донеслось голосом хриплым, злым от потревоженного сна. — Кого там…

Внутри послышалось шарканье, приглушённый возглас, и наконец щёлкнул засов. Дверь распахнулась рывком. Тася появилась на пороге растрёпанная, в полушубке, накинутом на исподнюю рубаху, на щеке отпечаталась складка. Глаза её слипались, она тёрла их кулаками, пытаясь разглядеть гостью.

— Ты кто ещё… — начала она и осеклась, заметив кречета. — А, ты. В такую рань? Забыла чего?

— Я, — спокойно сказала Крада. — Поговорить надо.

— Сейчас?

— Сейчас.

Тася фыркнула, но отступила в сторону. В избе пахло вчерашним весельем: кисловатым пивом, прелым хлебом, дымом и человеческим теплом, которое за ночь выстыло, оставив только запах. На лавке валялся чей‑то пояс, на столе — надкушенное яблоко с потемневшим боком, на полу осталось несколько мелких птичьих перьев после недоблестной атаки Волега.

Хозяйка, не глядя на гостью, суетливо подбросила в печь лучинок. Движения её были угловатыми, сонная злоба постепенно сменялась тревожным пониманием. Она опустилась на лавку, подтянув колени к груди.

— Так о чём речь? — спросила она, пытаясь собраться с мыслями.

— О Зоре. Ты ведь с ней дружила?

Тася вздрогнула. Сон как рукой сняло. Она выпрямилась, лицо её стало жёстче, словно изнутри поднялась старая боль.

— Дружила. Давно, мы с ней вообще уже почти год не разговаривали перед тем, как она… пропала. С чего ты вдруг спрашиваешь?

— Нужно мне, и поверь, очень.

Тася вздохнула, провела рукой по волосам, будто приводя в порядок не только пряди, но и воспоминания.

— Мы обе сироты были. Зора вообще родителей не помнит, её в избу бобылихе Варне подкинули еще в младенчестве. Прямо на порог, Варна выходит как-то утром, а там младенец в ветошке кричит, надрывается, представь? И что за люди такое с дитём сотворили, не понимаю. А меня Варна десяти лет от роду приютила, когда от горячки мать с отцом зараз оба сгорели. Сначала, хоть и одногодки мы, не совсем сошлись. Зора была… Ну знаешь… Снаружи такая молчаливая, вроде спокойная, а всё одно чувствовалось — внутри пожар бушует. И гордая — жуть, как бы ей плохо ни приходилось, никогда не пожалуется.

— А потом? Подружились ведь? — Крада опустилась на лавку, разговор обещал быть нескорым.

— Ну, когда рядом на полатях спать укладываешься, каждый вздох вскоре понимать начинаешь. Бывало, ночью проснусь от того, что она пошевелилась, спрошу шёпотом: «Зорь, спишь?». А она из темноты: «Нет». «Чего не спишь?» — «Так». Лежим, молчим, и от этого молчания… спокойно становилось. Да и что делить двум сиротам? У меня нрав покладистый, я гордость Зоры вскоре просто приняла.

Тася поднялась раскочегаривать самовар.

— Ну, как все девчонки — лялек из тряпок мотали, рисовали углём им глаза, рот… Её ляльку звали Тася, мою — Зорой. Сказки сочиняли, как наши ляльки по неведомым мирам ходят, чудесам дивятся. Зора хоть и молчаливая, а если какую историю придумает, так я, открыв рот, и замираю часами, не замечаю, как время идёт.

Крада вздохнула, вспомнив, какие истории рассказывала ее Досада, ставшая блазенью. Она внезапно поняла, что до сих пор сильно скучает по подруге.

— Какие истории?

Тася бросила так и не растопленный самовар, вернулась рассеянно за стол.

— Ну как бы продолжала те, что Варна нам рассказывала. Прибаутки, которыми всех детей тетешкают, их все знают, а вот Зора брала детскую басню и из нее целую дорогу сочиняла. Вот есть сказка, как каравай хлеба из печи сбежал, и его лиса сожрала в лесу. А Зора придумает, как он из нашего леса в другой, волшебный, попал, где желания исполняются. Он там всех победил, героем стал и встретил невесту-булочку. И дети у них народились — пирожки. Мы целую зиму с ней про тот сдобный лес сочиняли…

Тася улыбнулась, но тут