Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Видимо, мать запретила болтать, — вздохнула межмеженка. — Пропал его отец, плохо пропал. А Варька хоть и малой, а чувствует.

— Да что чувствует-то?

— Стыд. История эта… Нехорошая. В Бухтелках все знают, что Варф с Людвой сошёлся не по любви. Прибился он солдатиком, когда война со Славией закончилась. Шёл к себе домой, да так и не дошёл. У Людвы изба крепкая, родители сгинули, она сиротой осталась, а ему кров над головой нужен был. Ну, сошлись, жили нормально. Варьку вон народили, казалось, всё стерпелось, слюбилось. А год назад поползли слухи по деревне, что Варф он к той… к Зоре, начал похаживать. Что в конце деревни, у омута, жила. Красивая да гордая, ни за кого замуж не шла. А он, видно, нашёл к ней ключ. Или она к нему.

Велимира помолчала, повела плечом, словно платок всё ещё лежал на них тяжёлым комом, хотя она давно его сняла.

— Но свечку не держала, — сказала она наконец, не глядя на Краду. — Если по-честному, так и знать мне было неоткуда. Просто бабы языками чесали, а оно у нас как: раз правду скажут, пять — соврут.

Она вздохнула, потянулась к кружке, отпила, поморщилась.

— Зора… одна жила, это правда. Молоденькая совсем, вон с Тасей Калинич дружила когда-то, правда, разбежались девки, давно их вместе не видели. Не сварливая, не крикливая, из тех, что на глаза не лезут. Такие, знаешь, всегда будто в стороне стоят, и потом вдруг оказывается: про них почти никто ничего и не помнит.

Велимира провела ладонью по столу, медленно, будто стирала с него что-то липкое.

— С весны стали говорить, Варф возле её избы крутится. Не так чтобы каждый день, а всё равно то один увидит, то другой. Сначала думали — по-соседски помогает, одна ведь. А потом поняли — помощь какая-то уж очень… Частая.

Она ненадолго замолчала.

— Зимой Зора исчезла. Просто — была и не стало. Изба закрыта, печь остыла. Сначала решили: ушла. А потом… — Велимира махнула рукой. — Потом уже всякого наговорили.

— Искали? — спросила Крада.

— А как же! Будто сквозь землю провалилась. Нашлись свидетели, что видели, как Варф в ту ночь, когда Зора пропала, на санях вниз по реке ехал. Он отнекивался, ничего не знаю, мол, ездил силки на зайцев проверять. Только люди заметили: на руках и лбу у него царапины свежие, глубокие, будто кто-то со всей силы ногти в лицо запустил. Говорит, ветками посекло, да глубоко-то для веток… И Людва молчала, но ее не пытали сильно, люди у нас добрые, зачем бедной брошенке душу бередить?

Крада не перебивала, только чуть подалась вперёд, неосознанно сжимая рукавицы на коленях. В ушах слабо зазвенело — признак приближающейся чужой боли.

— А что потом и с Варфом случилось, никто не знает, — вздохнула Велимира, медленно опуская взгляд. — Кто-то видел, что опять ехал вниз по реке на санях. Эти сани нашли на берегу реки. А на суку… полушубок его висел. Сухой. Будто снял и повесил перед тем, как…

Она оборвала, посмотрела в окно.

— И шарф Зорин рядом валялся. Тоже сухой. А лёд нетронутый, целый. Ни проталины, ни полыньи. Как будто мужик на середине реки просто испарился. Или… Кто-то ему ледяную дверь с той стороны черных вод открыл.

Велимира провела ладонью по столу, медленно, словно стирая что-то липкое.

— Их искали до самой весны: лёд ломали, крюками глубь прочёсывали, берега обходили. Никаких следов. Людва — ни жена, ни вдова, и Варька — ни сын при отце, ни сирота. Хозяйка твоя до сих пор намекает, что муж её с Зорой из деревни просто сбежал, а историю с санями и одеждой разыграли, чтобы подумали — покойники, и не искали их.

Она подняла глаза.

— К осени вроде пообвыклись. А месяц назад, с первыми заморозками, Людва ночью проснулась — и видит: Варька на пороге стоит. Босой, и уже в дверь выходит. Она ему: «Варь, Варь! Да куда ж ты в холодину такую?» — а он не слышит. Глаза открыты, а глядят сквозь неё, будто там, за стенами, кто-то его ждёт. Еле удержала, а утром Варька не помнил ничего. Ну Людва хоть и говорит всем, что Варф жив, а ко мне прибежала, я сперва отнекивалась: пока смерть не названа, межу ставить нельзя. А потом и сама увидела — ещё немного, и потеряем мальчишку. Тут уж дело серьезное стало…

Велимира задумалась, её взгляд стал далёким, будто она смотрела не в стену избы, а в самую гущу той зимней тьмы. Пальцы теребили край скатерти.

— Межу поставила. От Варфа, потому как дед с бабкой Варуны давно схоронены уже, его никогда и не видели. А Варф совсем недавно пропал, вот всё на нём и сошлось. Сомневалась я, конечно, а как и в самом деле сбежали, и живой отец его? А Людва, которая всё про побег намекала, вдруг твёрдо говорит: «На Варфа ставь!» Ну я и поставила на совесть. Только с самого начала ощущение было странное: будто на той стороне что-то не зовёт, а… сосёт. Как пробоина в лодке затягивает воду.

Она посмотрела на Краду, и в её глазах был не страх, а глубокое недоумение.

— Я — межмеженка. Знаю, как пахнет тоска мужа по жене, матери по дитяти, как стучит обида убитого. Это всё пусть и посмертное, но объяснимое. Как бы всё равно… человеческое. А это… не так. И ещё такое ощущение, что не Варьку тянет к реке, а само через него… к дому. К его же углу, к его же постели. Будто хочет не увести, а… занять его место. Я с таким не сталкивалась никогда.

Крада смотрела на белые рыхлые берега за крошечным оконцем, но видела другое: застывшего на дороге Зыра, дрожащую массу в ведре, Варьку, стучащего зубами: «М-м-моровки…». И теперь — сухой полушубок на суку и шарф на снегу.

Осколки. Страшные, нестыкующиеся осколки. История Велимиры не складывала их в картину, а только добавляла новых, с острыми, режущими краями.

— Значит, межа твоя не держит, — наконец сказала Крада. Её голос прозвучал глухо.

— Держит, — отрезала Велимира. — От Варфа — держит. Я это знаю. Но она… как сеть. Зацепила большую рыбу, а мелочь просочилась.

— Да какая мелочь-то? Можешь