Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Ещё Зора говорила, река — живая, она дышит. Я смеялась. Дура была. Если бы знала, что потом…

Крада видела, как у Таси дрожат пальцы, и не перебивала.

— Варна умерла два года назад, я в родительскую избу вернулась, Зора в старой осталась. Но мы все равно вместе держались. И ночевали часто вдвоём по привычке, как в детстве. Зора призналась однажды, что и ей без меня засыпать плохо. Сказки только у нас немного другие стали — всё больше про княжичей, которые, заплутав, сироток встречали и влюблялись в них по уши. Пока однажды я не стала замечать, что Зора не остается у меня ночевать, да и к себе не зовёт. Отдаляться она стала, чем дальше, тем больше, говорила: дела. Я спрашивала какие, она огрызалась. А однажды… — Тася замолчала, сглотнула. — Однажды сказала, чтобы я к ней больше не ходила.

— Просто так?

— Вот именно, что не просто, — Тася вдруг вспыхнула. — Она будто ждала повода поссориться. Я пришла, а у неё в избе темно, холодно, она сидит у окна и смотрит… Непонятно куда, там же тьма. Я сказала — пойдём ко мне, тепло, Дрон пряники принёс. А она…

Тася закрыла глаза.

— А она сказала, я всегда заставляла её делать то, что не нравится, и чтобы наконец-то оставила её в покое. Ну, я разозлилась, наговорила ей. Сказала, она сама ищет, где больнее, а если ей так нравится тьма — пусть в ней и сидит. Думала — так, ерунда, скоро помиримся. Но она не шла навстречу, ну и я удила закусила: не хочет, не нужно. Хоть раз в жизни могу я не первой подойти?

— Так и молчали?

— Угу, — кивнула Тася. — Молчали. А потом слухи поползли, что Зора с дядькой Варфом… того… Ну я не верила: он же старый уже, у него вон Варька нас немного младше, а Зора… Ну куда такое-то? В какие рамки? Эх…

Тася махнула рукой.

— Нужно было подойти тогда, переступить через себя, спросить… А я упёрлась, даже злорадствовала немного в душе: ага, такая гордячка ты, Зора, а вот же как тебя злые языки опустили. Стыдно мне…

Она быстро взглянула на Краду.

— Стыдно, — повторила Тася тише, — потому что она‑то, может, и хотела подойти. Может, ждала. А я… Я же знала, что она не из тех, кто первый шаг сделает. Гордость всегда вперёд Зоры шла. А я позволила гордости встать между нами. Последний раз я Зору мельком видела, дня за два как она пропала. Удивилась ещё: она вообще всегда быстроногая, а тут как-то тяжело шла, будто у неё что-то сильно болело. Еле ноги передвигала. Может, из-за того, что шуба ей слишком большая — тулуп от Варны остался, а та женщина была очень в теле…

Тася опустила руки, они безвольно легли на колени.

— Когда всё это случилось, я полгода ещё ходила к той, нашей избе. Стучала. Ждала. Думала, может, она просто отправилась в одно из путешествий, о которых любила сочинять. Может, нагуляется и вернётся. Но она так и не пришла.

В избе стало совсем светло — рассвет пробрался сквозь ставни, лёг полосами на пол. Печь тихонько потрескивала, догорали последние лучинки.

— Ты думаешь, она… — начала Крада, но оборвала фразу.

— Не знаю, — быстро сказала Тася. — Правда, не знаю. Может, ушла. Может, случилось что. Но я чувствую — она не просто пропала. Тоскливо мне…

Девушка запнулась, словно сама испугалась сказанного, но не стала поправляться.

За окном скрипнуло колесо, звук прорезал тишину, но в избе он показался чужим, далёким.

— Я всё равно жду, — прошептала Тася, — что она вернётся. Объяснит, почему так вышло. Но думаю… Если и вернётся, это уже будет не та Зора.

Крада промолчала, в памяти всплыл недавний разговор с Лесем. «Тася ближе всего стоит к тому, о чём все молчат», так она тогда сказала. И история становилась всё более связанной с Зорой, так как пёс Таси теперь не выглядел случайной жертвой. Кто-то явно давал понять девушке: она прошла мимо чего-то, что не должна была бросать. То есть… Тася тоже свернула не туда. Заморочилась какими-то глупостями, упустив важное.

Но Крада не стала пугать и без того опустошенную Тасю.

— Я бы посоветовала тебе быть осторожнее, но сама не знаю, где и в чём, — честно призналась она. — А ленту ты кидала вчера в колодец, это…

— Зорина лента, — опустила глаза Тася. — Она мне ее на именины лет в пять подарила…

Крада кивнула, поднимаясь

— А ты… — сказала Тася уже в сенях, провожая. — Сказать давно хотела… Не обижайся на Леся, что задеть всё пытается. Он… на тебя глаз положил, злится, что уйдешь скоро. Тебя же не остановить?

— Не остановить…

Крада вышла из избы, вдохнула резкий морозный воздух. Рассвет уже растёкся по небу бледной охрой, но тени лежали густые, будто чернила на снегу. Она шагнула к калитке — и вдруг ощутила: кто‑то смотрит.

Не просто мимолётно, не случайно — пристально, неотрывно. Взгляд не птичий: Волег скрылся в вышине, как только проводил её до дома Таси, тут же упорхнул по своим каким-то делам. И не человеческий — улица пуста. Это было ощущение тихого, неумолимого внимания, будто из самой щели между мирами на неё смотрит чей-то огромный, немигающий глаз.

Крада замедлила шаг, разглядывая узор на плетне, а сама скосила взгляд вбок. Никого. Только белый снег, да кошка у поленницы зевнула, потянулась.

«Показалось?» — подумала, но спина всё равно холодела. Кто-то упорно пялился ей в левую лопатку, и взгляд скользил по её спине, будто вёл сквозь епанечку и рубаху невидимым ледяным пальцем. Крада резко обернулась. Ворона на заборе равнодушно чистила клюв.

«Ладно. Проверим».

Она нарочито неспешно пошла вдоль изгороди, то и дело «поправляя» пояс, «теряя» рукавицу, оглядываясь на избу Таси. В третий раз, когда она якобы случайно уронила гребень и наклонилась за ним, краем глаза уловила: мелькнуло. Крада снова пошла, и снова — то же самое ощущение. На этот раз она не стала оборачиваться. Вместо этого, не меняя темпа, свернула в первый же узкий проулок между двумя амбарами. Тень там лежала густая, синяя. Она прижалась к стене, затаила дыхание и стала ждать.

Тишина. Только сердце стучит да лёгкий свист в