Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

покрытым тончайшим, кристаллическим инеем, который блестел в тусклом свете. Губы посинели. На шее и на щеке отчетливо виднелись несколько ссадин — те самые, от когтей Волега, но сейчас они выглядели иначе: кожа вокруг них была не красной или синей, а странного, восково-прозрачного оттенка, будто её выморозили изнутри.

Крада упала на колени перед парнем, попыталась рвануть намертво схваченные мёртвым льдом полы полушубка. Лёд не поддавался, хрустел, но не трескался. Она отбросила эту затею и, сдёрнув рукавицу, прижала обнажённые пальцы к его шее, под челюсть.

Холод ударил в кости, будто обжёг. Но Крада не убрала руку. Она зажмурилась, отбросив всё: гул толпы, собственный страх, ярость. Как учил батюшка. Не глазами, не ушами — кожей, костью, тем, что глубже разума. Искать пульсацию жизни под слоем неживого.

Крада переместила пальцы выше, туда, где у живого человека всегда теплится слабый жар, даже умирающего. Ничего. Ледяная пустота.

«Нет, — подумала она с яростной уверенностью. — Не тут».

Не слушая возгласы толпы («Что она там делает?», «Колдует!»), она опустила ладонь ниже, к центру груди, под рёбра. Замерла, затаив дыхание. Холод пробирался сквозь кожу, заставляя зубы стучать. И там… да. Там.

Не биение. Тихое, едва уловимое мерцание, как уголёк под горой пепла. Сердце не билось, но оно… вибрировало, еще боролось.

— Он жив, — выдохнула Крада, не открывая глаз. Слова вырвались тихие, но чёткие, как удар ножа по льду. — Сердце… ещё тлеет.

— Как живой? — кто-то сзади ахнул. — Да он ледяной! Смотри!

Она открыла глаза и подняла голову. Лица в толпе были обращены к ней, смесь страха, недоверия и зарождающейся надежды.

— Его ещё можно спасти. Несите в дом! Быстро!

Люди зашевелились, зароптали, но не решались.

— А как же твоя птица? — выступил вперёд откуда-то появившийся Дрон. — Это она его так! От неё и холод этот!

— Да несите же, — крикнула Крада. — Я знаю, у меня батюшка ведуном был при Заставе! Я ему сызмальства в таких делах помогала. А с птицей позже разберемся, вам моего кречета поймать — затея пустая.

Она вскочила на ноги:

— Будем, как дурни, за птицей гоняться или Леся спасать?

Люди зашевелились, наконец сдвинулись с места. Дрон и ещё один парень осторожно, будто боялись, что тело рассыплется, подняли Леся.

Крада шла рядом, не спуская глаз с лица Леся. Лёд изнутри, значит, не пришёл с мороза, а вырос из самого семени жизни, вытесняя тепло.

В просторной горнице убрали стол в сторону, настелили на пол овчин и медвежьих шкур. Леся уложили на них. Он лежал неестественно прямо, словно деревянный. Иней на ресницах уже не таял в тепле.

— Все выйдите, — сказала Крада, скидывая полушубок. Её руки дрожали, но не от страха, а от сосредоточенности. — Одного оставьте воды горячей принести, да полотенце чистое. И нож. Острый.

Люди переглянулись, но не спорили. В глазах горела тлеющая надежда и суеверный страх перед тем, что сейчас начнётся. Вышли, притворив дверь. Остался только хозяин, мужик лет сорока, молча принёсший ведро с горячей водой, нож и грубую, но чистую холстину.

— Тебе тоже лучше выйти, — тихо сказала Крада. — Не к добру тут будет.

Мужик молча кивнул и вышел, оставив её наедине с ледяным парнем и треском поленьев в печи.

Крада опустилась на колени рядом с Лесем. В памяти вдруг всплыл тот невыносимый жар в бане, когда она спасала несчастного ратая Люда из Городища, проглотившего стыть. Тогда Крада тоже не была уверена, правильно ли поступает, столкнувшись с никому не ведомым. И так же времени на раздумья у нее не оставалось. Тот странный туман, руны, голос и ее кровь. Да, её кровь. Если Мстислава, её мать, и в самом деле была древней богиней, то кровь…

Убьет или спасет?

Крада сжала кулаки, потом разжала. Достала из-за голенища свой кинжал — тот самый, что всегда с ней. Лезвие блеснуло в тусклом свете.

— Не к добру, — повторила она про себя. — Но иного пути нет.

Быстрым, резким движением Крада попыталась вспороть ледяной полушубок. Нож не резал, а дробил, со скрежетом отскакивая от ткани, ставшей твёрдой, как камень. Мелкие льдинки с хрустом сыпались на пол. Бесполезно.

Крада отбросила нож. Там, где не берёт железо, нужно тоньше. Она приложила обе ладони к его лбу и груди. Кожа под её пальцами была не просто холодной, а чужой, безжизненной, как камень с речного дна. Но где-то в глубине всё ещё дрожал комок трепещущих мышц, словно Лесь был зверьком, притворившимся мёртвым.

Девушка закрыла глаза, отключаясь от сомнений, страха, шума за дверью. Снова вспомнила баню, жар, кровь на камнях. Не открывая глаз, на ощупь подняла нож. Прижала лезвие к ладони левой руки, у самого большого пальца. Глубоко вдохнула — и резко провела.

Боль ударила, острая и чистая. Тёплая струйка потекла по пальцам. Она перевернула тяжёлую, как гиря, руку Леся. На внутренней стороне запястья, под тонким ледяным панцирем, синела жила. Единственное место, где холод ещё не стал абсолютным хозяином.

Крада прижала кровоточащую ладонь к его запястью, пальцами обхватив кисть. Свою жизнь — к его жиле.

— Слышишь? — прошептала она. — Я здесь. Держись за меня, я потащу тебя на свет.

Обмакнула палец свободной руки в свою же кровь и принялась по памяти выводить прямо на замёрзшем панцире руны, те, что обычно подновляли младшие капены на сельжитских требах. Они сработали в прошлый раз, отчего бы и сейчас не попробовать?

Сначала — ничего. Только её собственная кровь, стекающая по его руке и замерзающая алыми сосульками. Потом под её пальцами дрогнуло. Где-то глубоко, слабый, едва уловимый толчок. Как рыба, бьющаяся под толстым льдом. Один раз, два.

И тогда на его запястье лёд не то чтобы растаял, а… потрескался тончайшей, сперва едва заметной паутинкой. И из трещинки, медленно, словно нехотя, выступила капля. Не крови или воды, а чего-то гуще, темнее. Почти чёрная. Она повисела мгновение и упала на пол, оставив крохотное маслянистое пятно.

Глава 11

К небесам высоко, в реку глубоко, а приходится вертеться, как некуда деться

Лесь ахнул всем телом, судорожным, ледяным вздохом. Из его рта вырвалось облачко не пара, а чего-то сизого, студенистого. Оно повисело в воздухе и рассеялось.

И его сердце, сжатое в ледяном кулаке, отозвалось. Не ровным боем, а серией глухих, хаотичных ударов.