Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

— Шарфик, — уточнила Крада. — Шарфик Зорин нашли, а не ленточку. — А он… Варф, — продолжила она, подбирая слова, будто ступая по хрупкому насту, — перед тем как… Он что-нибудь необычное говорил? Не жаловался? Может, про холод какой, про лёд?

Людва села, откинула тряпку, будто сдаваясь, заговорила, глядя на свои красные руки:

— Ну в ту зиму он вообще весь дёрганный был, слова поперёк не скажи. Обычно тихий, да твёрдый, но никогда резко не ответит. Тебе уже наверняка наговорили, что мы по нужде сошлись, так?

Крада кивнула.

— Ну а жили хорошо. Это тебе любой в Бухтелках скажет. Если бы не… Вот прошлой осенью он стал сам не свой. Сначала просто ощущение, будто в нем какой-то нарыв назревает, хоть внешне все как и всегда. А потом срываться стал. А перед тем, как… Когда Зора эта проклятая пропала. И потом уже я проснулась ночью, а его нет рядом. Выглянула в сени — а он у двери стоит, в одной рубахе, на улицу смотрит. Я ему: «Варф, ты что, заболеешь». А он обернулся… Глаза такие… пустые. Словно не он. Сказал: «Слышишь? Кто-то под окном ходит. По снегу скрипит». А я ничего не слышала. Ни скрипа, ни ветра. Только тишина стояла, мёртвая. Утром пыталась с ним об этом поговорить, но он рукой махнул. Молча в сани Каурого зарядил, да уехал. Не знаю, где весь день мотался, только утром сказали, что стоят сани в полной упряжи около реки, а Варфа нет нигде.

— А Зора…

Людва вздрогнула, лицо её застыло, потемнело.

— Про Зору я ничего не знаю, — отрезала она ледяным тоном, в котором звенела старая, не прошедшая боль. — И знать не хочу. Кончилась она для нашей семьи, как только мой муж её порог переступил. Больше нечего говорить. Слышишь?

Она подняла голову.

— Нет, — удивилась Крада. — Ничего особенного.

— То-то и оно, — Людва резко поднялась. — Стука топора не слышно. Этот Варька… Смылся, паршивец. Ну, я ему сейчас…

— Ты куда⁈ — Крада ринулась за ней.

— К амбару Митричей, где они голубей гонять собрались. За уши притащу.

Крада лишь вздохнула, жалея, что хозяйке удалось уйти от тяжелого разговора, и повернулась убрать со стола чашки.

И в этот момент снаружи, со двора, донёсся гул. Не просто шум голосов, а низкое, тревожное гудение, похожее на рой рассерженных шмелей. И топот многих ног по снегу.

Людва замерла на пороге.

— Что это? К нам что ли?

Крада отставила чашку и прислушалась. Гул нарастал, приближался. Слышны были отрывистые, гневные выкрики, но слов не разобрать.

Дверь распахнулась раньше, чем Людва успела её толкнуть. На пороге, запыхавшись, стоял Дрон с серым лицом и выпученными глазами.

— Людва! Твоя… твоя гостья?

Взгляд его метнулся за спину хозяйки, упал на Краду.

— Птица! Где проклятый кречет?

— Что? — не поняла Крада. — Он на улице. Что случилось?

Но Дрон уже отшатнулся от порога, обернулся и крикнул во двор:

— Здесь она! И птицы нет!

— Да что стряслось-то? — спросила Крада, подходя к порогу. За спиной Дрона во дворе стояла кучка мужиков, человек восемь-десять. С дубинами, кольями. Лица хмурые, глаза бегают.

— Лесь! — выпалил Дрон, не сводя с неё взгляда. — Нашли у амбара Митричей. Весь синий, в инее, будто из проруби его вытащили. А на шее — следы когтей птичьих! И на щеке — те самые, с прошлого вечера!

Шум в толпе нарастал. «Ведунья!», «Птица-убийца!», «Мороз на крыльях!» — выкрики долетали обрывками.

Крада почувствовала, как у неё похолодело в груди.

— Глупости! Он не мог…

— Не мог? — перебил седой старик, выступив вперёд с толстой палкой в руке. — А кто тогда вчера на парня кидался, а? Кто ему лицо исцарапал? Все видели! А теперь парень мёртвый и мёрзлый, как тот пёс! И твоя птица кружит, высматривает!

— Лесь мёртвый? — охнула Крада. — Где?

— Зубы не заговаривай, — крикнул кто-то из толпы.

Раздался пронзительный клёкот, и все головы, как по команде, взметнулись вверх. Над двором, на высоте конька крыши, медленно кружил Волег. Он, казалось, спокойно высматривал добычу, но его одинокий силуэт на фоне бледного неба выглядел теперь зловещим знаком.

— Вот он! Навьий посланец! — завопил кто-то сзади. — Он и холод на деревню навёл!

— Утопить его! — пронеслось в толпе. — И ведьму эту с ним!

— Вы с ума посходили! — крикнула Людва, выходя на крыльцо и заслоняя собой Краду инстинктивным жестом. — Какая ведьма? Вы ее видели?

— А птицу? — рявкнул старик. — Птицу-то её видели⁈ Она не простая! В ней дух сидит! Морозный дух!

В этот момент Волег, сделав низкий виток, с резким, пронзительным криком взмыл выше и скрылся за крышей соседней избы. Крик прозвучал не как испуг, а как гордое, дикое предупреждение.

— Видал? Чует! Бежит! — завопили в толпе. — Ловить его! Пока в лес не ушёл!

Несколько мужиков с дубинами уже рванули в ту сторону, где скрылась птица.

— Варька, — вдруг ахнула Людва, хватая Краду за рукав. — Варька-то где? Он же там, у амбара… Господи, он там один, а они… — Она не договорила, но её испуганный взгляд был красноречивее слов. Что могли сделать разъярённые люди с мальчишкой, чья мать приютила «ведьму»?

Варька появился на пороге, бледный, без кровинки в лице.

— Где Лесь? — гаркнула Крада, больше от волнения, чем от злости.

— Там, у амбара. Я им говорил, что…

Крада схватила полушубок и выскочила на улицу. Чувствовала, следом бегут Людва и Варька.

— Куда? — кинула, не оборачиваясь?

— За переулком по тропке, — крикнула Людва ей в спину.

Крада неслась к дальнему краю деревни, где стоял покосившийся амбар Митричей. Сзади слышались тяжёлые шаги, Людва с Варькой догоняли.

Уже издали было видно — у амбара столпились люди. В основном ребята, ровесники Леся, и несколько мужиков постарше. Они стояли кучкой, не решаясь подойти близко, и смотрели на что-то, лежащее на утоптанном снегу у самой стены.

Крада, расталкивая толпу локтями, прорвалась вперёд.

Лесь лежал на спине, раскинув руки. Лицо его было белым, как мел,