Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

ляльку с обрезанными нитями. Лицо — маска из воска, гладкая и неживая. Но в глубине расширенных зрачков плясали отражения — не комнаты, а чего-то иного: черной воды, колышущихся водорослей.

— Варь, — тихо окликнула Крада, но тут же замолчала, осознав, что не нужно его сейчас звать. Вот совсем не нужно.

Босые пятки шлепнули по холодному полу. Не одеваясь, в одной тонкой рубахе, пошел к двери. Она подалась беззвучно, колыхнувшись, как шкура какого-то большого темного зверя, расступившаяся, чтобы пропустить своего.

Крада накинула тулуп. Волег на шестке рванулся вперед, перья встали дыбом. Девушка резко взмахнула рукой: «Стой!». Птица замерла, сжавшись в комок яростного безмолвия.

Крада вышла за мальчиком и обмерла: луна залила всё вокруг синевой старого серебра. Деревня спала сном заколдованных, застывших в ледяном янтаре, а под этим мертвенным светом казалась кладбищем с ровными рядами белых изб-надгробий. Снег хрустел под ногами Варьки с жутким, костным звуком. Он шел не как человек, а как все та же лялька, которая тянется за пальцами невидимого за ширмой балаганщика. Крада шла след в его след, и ей чудилось, что она ступает не по снегу, а по чьей-то холодной коже.

Река открылась внезапно — черная, зеркальная, бездонная пустота, оправленная в серебро берегов. Здесь тишина была материальной. Она давила на уши, как ледяная шапка. Воздух звенел от неслышного высокого звука — вибрации натянутой струны между мирами.

Варька остановился на самом краю, где снег переходил в гладкую, темную поверхность, словно что-то в нём всё ещё не давало пересечь невидимую грань. Он замер, склонил голову набок, прислушиваясь к шёпоту из-под толщи.

Крада шагнула ближе, сердце колотилось где-то в горле. На льду, в лунных бликах, кружились тени. Сначала она приняла их за вихри снежной пыли, поднятые ветром. Но ветра не было. Тени сгущались, обретали формы — высокие, струящиеся, невесомые. В голове вдруг зазвучали слова незатейливой песенки, которую напевал недавно Варька:

— Ледяной барашек, снежный козёл,

Кто тебя в полночь за рога увёл?

Три призрачные девы заскользили по льду беззвучным хороводом, и их длинные, бледные, как туман, волосы сливались с метельными шлейфами, что струились от их плеч. Лица — размытые пятна, на которых лишь угадывались впадины глаз и щелей-ртов. Они пели, но песня была слышна не ушами, а кожей — леденящим вибрационным гулом, от которого ныли зубы.

В их безликом кружении, в плавных взмахах полупрозрачных рук читалась какая-то жуткая, утробная нежность. Они обступали нечто в центре, склонялись над тем, чего Крада с первого взгляда не разглядела.

— Наш малыш… — прошелестело по льду, словно прополз змей из инея. — Не будет спать… Будет с братиком играть…

Крада, краем глаза не отпуская из вида неподвижно застывшего Варьку, наблюдала, как лед вокруг хоровода вздыбился.

Из-под темной поверхности, будто прорастая сквозь черное стекло, поднялись загривки. Острые, угловатые, состоящие из сколотого льда и сизого инея. Ледволки. Они выходили из-под круга дев, просачиваясь через дымчатые фигуры. Их появление было тихим и окончательным, как приговор.

Снежные девы встрепенулись, зашипели и стали таять, расплываясь в лунном свете, словно испугавшись этих новых, более древних и серьезных хозяев ночи. Через мгновение от них остались лишь клочья тумана, жалостливо цеплявшиеся за неровности льда.

Волки… Не из холода, нет, они и были самим холодом, принявшим форму. Шерсть их казалась из миллионов кристалликов инея, переливающихся в лунном свете. Глаза — голубые угольки, горящие изнутри ледяным, мертвым пламенем. Их было пять. Они сели все вокруг той же точки на льду, образовав правильное кольцо, и уставились пустыми глазницами на Варьку.

И тогда там… в середине круга что-то шевельнулось. Сначала Крада подумала — большой комок темного льда, облепленный речным илом и водорослями. Потом форма обрела чудовищные очертания — фигура ростом с трехлетнего ребенка, но скрюченная, неестественная. Кожа его была сине-багровой, как у долго лежавшего в воде мертвеца, и прозрачной в некоторых местах — сквозь нее просвечивали темные ветвистые сосуды и мелкие, не до конца сформировавшиеся косточки. Оно было лысым, голова казалась слишком большой для тощего тельца. Черты лица словно сползли вниз, не решив, быть ли ему человеком, — крошечный вздернутый нос, щель рта, плотно сжатая, и… глаза. Глаз не было. На их месте зияли две темные, влажные впадины, из которых сочилась не то вода, не то грязная жижа.

Оно сидело на корточках, обхватив колени слишком длинными пальцами. И лед вокруг был покрыт изморозью в виде причудливых папоротников.

Его тонкие и потрескавшиеся губы раздвинулись в улыбке, слишком широкой для такого маленького лица. Оно подняло руку, и лёдволки тут же припали ко льду, ожидая приказа.

— Братец, — прошелестел голос, не то детский, не то старческий, будто ветер пробирался сквозь трещины во льду. — Иди сюда. Смотри, какие у меня есть собачки. Хочешь поиграть?

Варька сделал шаг вперед. Его босые ноги ступили на лёд. Тот даже не скрипнул — будто ждал.

— Смотри… — прошелестело существо, поворачивая свою уродливую голову к лёдволкам. Самый крупный из них тихо ткнулся мордой в его бок. Существо почесало нереального зверя за ухом кривым пальцем с чёрным ногтем:

— Они такие послушные.

Один из ледволков отделился от кольца и беззвучно подошел к самому краю льда, где стоял Варька. Поднял морду. Голубые угольки глаз пылали в сантиметре от лица мальчика. Из приоткрытой пасти вышло облачко густого морозного пара, тут же осевшего на ресницах Варьки инеем.

— Они хорошие… — шептало существо. — Они со мной играют… А мне скучно, Варька. Там, подо льдом, темно и тихо. Мама спит, папа спит. А я… Я не сплю. Дай поиграть в твои кости, братец? Они настоящие… Живые. Я тебе собачку, а ты мне немного тепла. Дай погреться?

Крада рванулась вперёд, схватила Варьку за плечо. Он не сопротивлялся, его кожа была ледяной, взгляд — пустым, устремлённым сквозь неё, в глубину, где существо улыбалось всё шире, а лёдволки начинали кружить быстрее, образуя вихрь из теней и инея. Где то рядом жалобно вскрикнул кречет, которого не пускали к реке неведомые силы.

— Не слушай, — прошептала Крада, сжимая пальцы на Варькиной руке. — Это не игра. Это ловушка.

Существо рассмеялось — звук, похожий на треск льда, на стон замёрзшего дерева.

— Ловушка? — его голос стал выше, пронзительнее. — Нет, это дом. Твой дом, Варька. Тут никто не заставит тебя работать по хозяйству и учиться у плотника. Ты же чувствуешь, как