Любимый кречет шальной Крады - Евгения Райнеш

Лесь повернулся, чтобы опять уйти, но она не удержалась:

— А что, если не долбить?

Он обернулся.

— Как?

— Не знаю. Ну там… Высушить или выжечь.

— Выжечь колодец? — Он усмехнулся. — А воду потом из воздуха пить будем? Нет. Это надо выскрести дочиста, до самого дна. Найти причину и уже её… Высушить или выжечь.

Мороз, что стоял ровно и без злобы, к вечеру сгустился. Работа встала. Багры и пешни лежали на снегу, как оружие после боя. Люди столпились кучками, негромко переговаривались. Парни, что лазали вниз, сидели на корточках, курили, и руки у них тряслись не от холода. Вода не поддавалась. Вернее, поддавалась — кусками сизого, тёплого месива, от которого тошнило. И каждый вырубленный кусок нарастал снова, будто рана.

Лесь стоял у сруба, спиной ко всем, смотрел в черноту колодца. Крада понимала: он бился не со льдом, а с чем-то, что смеялось над его слабостью, и проигрывал.

В почти сумерках, что ползли с леса, вышла женщина — будто из самой синевы между елями. Тёмный, намокший по краю платок, поношенная безликая одежда. Вся высохшая, без возраста, лицо не старое и не молодое, стёртое, как плоский камень на дороге. Она шла прямо к колодцу, не оглядываясь. Народ расступился молча — не из почтения, а от неожиданности. Кто-то прошептал: «Велимира… Межмеженка… Совсем, знать, дело плохо, если она почуяла».

Женщина остановилась перед самым колодцем. Наклонилась, посмотрела вниз, пошевелила губами, будто пробуя на вкус воздух над водой. Затем обвела глазами толпу. Взгляд её скользнул по лицам женщин, тяжёлый, как эти ведра со студнем вместо воды.

— Вы принесли, что я просила? — сказала Велимира. Голос у неё был низкий, без выражения. — Кого память мёртвая ко дну тянет? Кто с собой носит то, что земле отдать надо?

Сначала никто не двинулся. Потом, будто против воли, шагнула вперёд Тася. За ней — молодая женщина в пушистой меховой шапке. Ещё одна, другая. Они вышли из толпы и встали полукругом у проруби.

Женщины, не глядя друг на друга, стали доставать из-за пазух, из карманов, из узелков — выцветшую ленту от девичьей косы, стёртый напёрсток, пуговицу с детской рубашонки. Ясноглазая незнакомая Краде женщина вытащила сухую, скрюченную ветку можжевельника, какую носят, когда ждут кого-то с дороги.

— Опускайте, — сказала Велимира. — По одной.

Тася опять подошла первая. В руке у неё была старая красная лента, тесьма, перевитая полустёршимися от времени узорами. Она прошептала в чёрный пролом слова, которые падали в него камнями:

— Не вода, а слеза. Не лёд, а память. Не мёртвое, а отпущенное.

Она разжала пальцы. Лоскут бесшумно нырнул в темноту и пропал. Следующая женщина опустила напёрсток, приговаривая то же самое, её голос дрожал.

Одна за другой они подходили, шептали и отпускали свой груз в воду. И с каждым разом воздух над колодцем менялся. Становился гуще, тяжелее, будто наполнялся незримым паром. Запах сладкой гнили отступал, сменяясь другим — горьким, как полынь и старая древесина. Запахом пустоты после горя.

Когда последняя женщина отшептала, Велимира вышла вперёд сама. У неё в руках не было ничего. Она просто протянула ладонь над прорубью, как будто проверяя жар.

— Возьми, земля, что держала, — сказала она громче, обращаясь не к небу, а вниз, в каменную кладку сруба. — Отпусти, вода, что сковало. Не нами начато… — она сделала паузу, в которой повисла вся сгустившаяся тяжесть, — … нами кончено.

Она отступила, кивнула стоящим поодаль мужикам. Те, молча, подали ей две деревянные колотушки — толстые чурбаки на рукоятях, какие используют, чтобы бить по льду, трамбовать снег.

Велимира взяла их, повернулась спиной к колодцу. И ударила одной колотушкой о другую.

Тупой и окончательный звук — как первая жменя кладбищенской земли о крышку гроба. Как щелчок замка.

Она ударила второй раз. И третий.

После третьего удара из глубины колодца донёсся звук. Не всплеск. Долгий, влажный вздох, будто огромные лёгкие где-то внизу выпустили воздух, который держали год. Велимира бросила колотушки в снег.

— Всё. На сегодня — всё. Утром посмотрите, порозовело ли кругом колодца. Если да, то треба принята.

Она повернулась и пошла прочь, туда, откуда пришла, не оглядываясь. Толпа молча расступилась, пропуская её. Ритуал закончился.

Люди стали расходиться, не глядя друг другу в глаза. Старик, сидевший на срубе весь день, словно страж, тяжело поднялся, отряхнул полы и, кряхтя, поплёл к деревне, оставляя за собой глубокий, неровный след. Его уход был сигналом — толпа окончательно распалась на отдельных, поникших людей.

Лесь догнал Краду у тропы.

— Сегодня вечером у Таси соберутся, — сказал он, не глядя. — Если захочешь.

— Захочу, — ответила Крада.

Он кивнул и пошёл прочь. Девушка посмотрела ему вслед, а затем кинулась догонять Людву и Варьку. Пристроила свой шаг к их, некоторое время шли молча. Когда изба показалась за поворотом, только тогда Крада спросила:

— Кто это была? Та, что с колотушками?

Людва шла, уставившись перед собой, и ответила не сразу:

— Велимира. Межмеженка наша.

Дымы из труб уже стлались по крышам, сливаясь с сумерками. Где-то вдалеке залаяла собака, но тут же смолкла, словно ей заткнули пасть.

— Межмеженка? — повторила Крада, будто пробуя слово на зуб.

— Та, что между мирами стоит, — пояснила Людва, и в её голосе не было ни почтения, ни страха, а только усталая привычка, как у человека, который раз за разом чинит прохудившуюся крышу. — Когда покойник за собой живого тянет — в сны, в хворь, в тоску — к ней идут. Она умеет кости перебирать. Живые от мёртвых отцеплять.

— Как это? — Крада нахмурилась. На Заставе и в Капи она никогда о таком не слышала. Ей представилось, как холодные пальцы Велимиры скользят по рёбрам невидимого скелета, щёлкают суставы, отделяя одно от другого, и девушка вздрогнула.

— А так, — пожала плечами Людва. — У кого покойник покойником лежит, а у кого… — она запнулась, будто нащупывала слово, — … как заноза сидит. В живое впивается. Кто по родителям тоскует, кто по детям… Наступает момент, когда нужно к Велимире идти.

Людва вздохнула, и пар от её дыхания отплыл в сторону, будто устав её слушать.

— И она помогает?

— Говорю ж, как получится. Не всякую занозу выковырнешь. Особенно если…

— Мам, а Велимира… Она тогда сказала, что… — Варька вдруг резко поднял голову.