Бывший - все сложно - Ольга Тимофеева

– То есть… лечить? – тихо переспрашиваю.

– Медикаментозно – пока не вижу оснований. Такие дети хорошо идут на когнитивно-поведенческую терапию. Добавьте занятия с нейропсихологом, больше структурированных активностей. Сенсорная коррекция – по необходимости. Главное – стабильность, ритм, физическая активность. И, конечно, терпение.

Слова умные, но вроде как все в порядке.

– Если в течение полугода будет положительная динамика – отлично. Если нет – тогда можно рассматривать мягкие растительные препараты. Но только под наблюдением.

– А если уже сейчас бывает, что он совсем неконтролируемый? – встревает Олег.

Какой?! Я только рот открываю и поворачиваюсь к Олегу, как врач меня опережает.

– Это и есть проявления импульсивности. Да, в острые моменты можно использовать мягкие корректоры поведения, но не спешите с таблетками. Вам важно сейчас научиться быть в команде – не против него, а вместе.

– Я поняла.

Ничего не поняла, кроме того, что спешить с таблетками не надо.

Выдыхаю и расслабляюсь, оборачиваюсь на сына. Улыбаюсь, замечая, как он что-то складывает из букв.

– Александр, вы понимаете, что мы это все и так уже проходили, – давит на врача Олег, – мы с ним и говорим, и объясняем, а он все равно это продолжает. “Просто научиться” это уже не работает. Как научиться?

– Что вы хотите?

– Мы хотим, – отвечает Олег за нас, – какие-нибудь конкретные препараты. Нам надо лечение, а то следующей к вашему коллеге придет моя жена.

Чего?! Смотрю на Олега и не верю, что он это говорит. Врач же сказал, что можно без лекарств, а он как специально.

– Я понимаю вашу обеспокоенность. Но давайте уточним, – врач уже ко мне, – назначение медикаментозной терапии возможно только после тщательного динамического наблюдения. Это минимум два-три месяца под контролем психиатра или невролога. Плюс тесты. А главное – постановка на диспансерный учет.

– То есть… на учет? – слова врача так и звенят в ушах.

– Это стандартная процедура, – спокойно объясняет как что-то обыденное. – Но, конечно, требует вашего согласия. Без него никто не может ничего начать.

– Ну если надо… – опять вклинивается Олег.

– Не надо! – перебиваю его. – Никаких учетов, – поднимаюсь со стула. – Вы с ума сошли?! Клеймо на всю жизнь?! Он нормальный ребенок!

– Я не говорил обратного, – спокойно отвечает врач, – мы обсуждаем возможные меры на случай, если поведенческая коррекция не даст результата. Но сейчас, по моей профессиональной оценке, обойтись можно без медикаментов.

– А если вы ошибаетесь? – Олег напирает на врача, – мы потеряем время.

А я не могу понять его. Олег как будто специально это делает. Ищет повод, чтобы это все начать.

– А могли бы уже сейчас начать лечить. Это же не приговор – это шанс вырастить его здоровым, социализировать.

Врач переводит взгляд с Олега на меня.

– Решение – за вами, – разводит руками врач. Но главное сейчас – не конфликтовать между собой. У ребенка должно быть единое поле, где его слышат. Если мама говорит одно, а отец – другое, ребенок начинает метаться. А метание – это стресс. И тогда уже действительно понадобятся лекарства.

Но он не отец!

– До свидания. Никаких лекарств мы давать ребенку не будем.

Разворачиваюсь и иду за сыном.

– А без рецепта что-то можно? – слышу за спиной, как Олег обращается к врачу.

– Ну если прям никак, можно вот это...

Оборачиваюсь. Врач пишет что-то на бумажке и передает Олегу.

Таблетки этой во рту у Бори не будет!

Вообще я уже опасаюсь Олега с его гиперзаботой.

Забираю Борю и, хлопая дверью, выхожу из больницы.

– Мам, ну что врач сказал? – сжимает мою руку Боря. – Я болен?

– Эй, – торможу и присаживаюсь на корточки, – Борь, ты здоров, – обнимаю его. – Врач сказал, что все с тобой в порядке. Просто ты такой любознательный у меня. Поэтому попадаешь в передряги разные.

Сын кивает. Я натягиваю улыбку, чтобы успокоить его, хотя саму еще потряхивает от Олега.

– Кир, – из больницы следом выбегает Олег. – Подожди. Я уговорил его. Дал без рецепта, – трясет бумажкой. – Все хорошо будет.

– Борь, иди посиди на скамейке там. Я с дядей Олегом поговорю.

Боря не спорит. Как чувствует, что сейчас лучше сделать, как прошу.

– Знаешь что, – подхожу к Олегу, – сам ешь свои таблетки.

– Кира, это глупо.

– Глупо было вообще с тобой сюда идти. Врач сказал же, нормальный ребенок.

– Ты слышала, что он говорил?! Высокая тревожная импульсивность.

– Не импульсивность, а любознательность. И это не надо лечить.

– Ты еще сама попросишь название, когда он очередной раз куда-то влезет, – кивает мне за спину на Борю.

– Ничего. Ванну с валерьянкой сделаю, чтоб расслабился.

– Быстро ты забываешь, как жаловалась и просила поговорить с ним.

– Вот будут у тебя свои дети, их и пичкай психотропами. А моего сына не трогай.

– Это наш сын. И я хочу для него лучшего.

– Нет, ты хочешь, чтобы он был удобным для тебя.

– А для тебя нет? Ты каждый раз чуть не плачешь, когда с ним что-то случается. Ты хочешь, чтобы какой-то раз стал последним? Или чтобы он инвалидом стал?

– Хватит! – разворачиваюсь и иду к Боре.

– Ты живешь одним днем! Боишься посмотреть в завтра, – кричит в спину, – боишься быть взрослой и надеешься, что проблема как-то рассосется сама. А потом плакать будешь, что он опять натворил что-то.

Плакать буду? Может и буду. Но уже точно не в твою жилетку.

Разворачиваюсь, на ходу снимаю его кольцо.

– Может, и буду, – подхожу к Олегу, его лицо расслабленно смягчается.

Беру за руку.

– Но если все время думать о том, что завтра что-то произойдет, то как жить? Спасибо за то, что помогал, – вкладываю кольцо в ладонь, – но дальше нам не по пути с тобой.

– Кир, ну перестань ты! – перехватывает за кисть.

– Отпусти меня, – пытаюсь руку выдернуть.

– Что ты начинаешь! В тебе сейчас эмоции говорят, а не здравый смысл! Когда все выйдет из-под контроля, поздно будет! – трясет своей бумажкой.

– А это не выход.