Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон

Свои четырехдневные выходные я проводила с отцом Жозианны, Андре Доманом, которого называла дедушкой. Конечно, он не был мне дедушкой, но Жозианна говорила, что так лучше, ведь он и правда станет для меня как дедушка. Так оно и вышло. Он сразу мне понравился. Думаю, он был вдовцом и, возможно, одиноким человеком – а я стала его новым «проектом». Дедушка взял на себя обязательство продолжить мое образование в те дни, когда я жила у него: вместе мы посещали множество красивых мест в Париже. Мы регулярно ходили в Лувр и другие музеи. И если папа́, Ада, дедушка и Жозианна планировали сделать из меня леди и закончить мое образование «как следует», выпустив в жизнь с приятным парижским акцентом, то все шло по плану. Ну, разве что с парижским акцентом не сложилось. Как бы Жозианна ни пыталась научить меня правильно произносить звук «р», у нее мало что получалось. Я продолжала говорить по-французски с фламандским акцентом, как в детстве.

В 1937 году, в начале моего пребывания в Париже, дедушка жил в районе авеню Фош, недалеко от Триумфальной арки. Тогда мы не могли себе представить, что всего через несколько лет, в период нацистской оккупации, авеню Фош станет таким пугающим местом. В частности, дом номер 84 на авеню Фош: это здание превратилось в штаб-квартиру гестапо, в место пыток для захваченных агентов, таких как Виолетта Сабо из УСО и члены французского Сопротивления. Теперь, оглядываясь назад, я думаю о том, что мне будто подарили возможность увидеть Париж до того, как все изменилось. Но беда была уже близко. Гитлер стремился дестабилизировать ситуацию в Европе, чтобы добиться господства на континенте. В 1933 году в Германии к власти пришли нацисты, и страна почти сразу приступила к перевооружению – что было запрещено Версальским договором, подписанным после Первой мировой войны, – а в 1936 году Рейнская область на границе с Францией уже была ремилитаризована. Это изменило баланс европейских сил: он стал смещаться от Франции и ее союзников в сторону Германии.

Хотя я ощущала растущее напряжение, лично я, конечно, ничего не могла с этим поделать. Действительно, мне нравилось жить и учиться в Париже после всех тягот Кенийской средней школы. Перед окончанием моего первого учебного года дедушка переехал на Монпарнас, чтобы быть ближе к своей дочери, что для меня означало меньше поездок. Одним из моих самых любимых занятий стали прогулки с ним по Люксембургскому саду, который был совсем неподалеку.

После Первой мировой войны Париж стал свидетелем беспрецедентного расцвета искусства. В нем царила атмосфера праздника, и, хотя Великая депрессия вновь окрасила жизнь в серые тона, район Монпарнаса все еще был пропитан духом богемы. Он чувствовался в кафе и питейных заведениях района, особенно в некоторых из самых известных, таких как знаменитый ресторан La Coupole на бульваре Монпарнас в XIV округе. Открывшись с большой помпой в 1927 году, в ревущие 20-е, этот ресторан сразу стал модным местом, где собирались художники, скульпторы, актеры и журналисты. Он был воплощением стиля ар-деко 1930-х буквально во всем. Здесь чувствовалась квинтэссенция богемной жизни Парижа.

La Coupole был любимым местом дедушки, и он нередко водил меня туда. Все это было частью моего парижского образования. Я очень быстро стала общаться на «ты» с человеком, который им управлял, – Иваном. Фамилии я так и не узнала; для меня он был просто Иван. Обычно они разговаривали с дедушкой, а иногда и с другими посетителями обо всем на свете – от местных событий до более глобальных вопросов. Я просто сидела и впитывала все это.

Когда началась война, La Coupole стал местом встреч участников французского Сопротивления и известным убежищем для УСО в Париже. Но тогда, в 1937 году, в мирном Париже я, 16-летний подросток, сидя там с моим приемным дедушкой, и представить не могла, что всего через несколько лет начнется война – и что именно это здание будет значить для меня так много, когда я стану секретным агентом УСО.

* * *

1938 год сильно отличался от 1937-го: по Европе уже пронеслись ветры перемен. В марте Гитлер аннексировал Австрию, и во время регулярных визитов дедушки в школу я слышала его с Жозианной оживленные обсуждения гитлеровской агрессии. Дедушка был ветераном Первой мировой войны – генералом, не меньше, – поэтому остро чувствовал хрупкость мира. «Жозианна, помяни мои слова, Чехословакия будет следующей, – предупреждал он. – Мы должны быть готовы».

Я не знала наверняка, что на самом деле означает эта «подготовка», но, когда дедушка махнул мне рукой, чтобы я покинула комнату, предположила, что как раз об этом они с Жозианной и говорили. Отныне дедушка выглядел обеспокоенным. Наши беззаботные поездки в Лувр, прогулки по паркам и веселье в La Coupole казались теперь лишь далеким воспоминанием.

Дедушка не любил говорить о Первой мировой, и я никогда сама не поднимала эту тему. Но, приняв участие в войне около 20 лет назад, он явно не мог оставаться равнодушным к нестабильности в Европе. Гитлер произносил зажигательные речи о необходимости воссоединения немцев в Чехословакии со своей родиной[2]. Я часто слышала, как дедушка говорил со своей дочерью о тяжело давшихся победах Великой войны и о том, что такое не должно повториться.

«Чехословакия – независимая страна, – настаивал он. – Так сложилось по итогам войны; мы не можем вернуться назад. Мы обещали, что поможем им, если потребуется, а теперь говорим, что не станем этого делать».

Жозианна воодушевленно кивала головой, добавляя при этом свои комментарии, которые привели меня к мысли, что война неизбежна. «Папа, – говорила она с ноткой смирения в голосе, – мы должны готовиться к худшему, если помощь не придет».

Я задавалась вопросом, какая «помощь» может прийти в Чехословакию, если она вообще придет. Газеты были полны предположений о том, кто именно, Франция или Великобритания, встанет на защиту страны. Но оба государства теперь считали, что не обязаны вмешиваться. Воспоминания о Великой войне были слишком свежи; никто не хотел новой конфронтации с Германией. Я поймала себя на мысли, что дедушку могут призвать в армию, если начнется Вторая мировая, учитывая его высокий офицерский ранг во время прошлой войны. Я горячо надеялась, что его сочтут слишком старым и что все успокоится. Но, увы, этого не произошло.

Речи Гитлера печатались в газетах, и по мере того, как шел 1938 год, дедушка углублялся в каждую из них, зачитывая отрывки Жозианне, а затем отступал от лежащей на столе бумаги, как будто физическое расстояние могло сделать слова менее тревожными. Когда Гитлер предъявил претензии на Судетскую область – регион Чехословакии с большим числом этнических немцев,