Последний секретный агент: Шпионка Его Величества в тылу нацистов - Джуд Добсон

В то время появилось радио – новейшая форма коммуникации. Слышать, как сам Гитлер произносит свои речи, было еще более шокирующим опытом, чем видеть их в печати. Дедушка и Жозианна сидели рядом с радиоприемником, вслушиваясь в каждое слово и пытаясь понять, что это значит.

Речь Гитлера 26 сентября 1938 года, в которой он заявил права на Судеты, наконец пролила свет на темные страхи, которые мучили дедушку:

Нам не нужны чехи. Наше требование в отношении судетских немцев неизменно. Герр Бенеш [Эдвард Бенеш, президент Чехословакии] может выбрать мир или войну. Либо он примет мои требования, либо я пойду освобождать немцев. И сейчас я марширую перед своим народом как первый из его солдат. И пусть мир узнает, что это уже не тот народ, что в 1918-м.

Текущее положение дел также стало частью наших повседневных разговоров в школе. Его было трудно игнорировать. Жозианна продолжала сохранять спокойный вид перед учениками, но все мы знали, что ее это беспокоило.

Всего несколько дней спустя дедушка и Жозианна снова слушали радио. Я чувствовала, что должна держаться на расстоянии, чтобы дать отцу и дочери переварить следующую мрачную главу этой истории, но на этот раз в эфире звучали голоса ликующей толпы. Не спрашивая разрешения, я присоединилась к ним в гостиной, где они склонились над радиоприемником.

«Войны можно избежать, – сказал дедушка, улыбнувшись. – Знаешь, я думаю, что надежда еще есть, они собрались в Мюнхене, чтобы найти выход». Он похлопал по сиденью рядом с собой, приглашая меня сесть и послушать, о чем пойдет речь.

Премьер-министр Великобритании Невилл Чемберлен выступал перед собравшимися журналистами. Сразу после встречи с Гитлером, относительно новым премьер-министром Франции Эдуардом Даладье и итальянским диктатором Бенито Муссолини он зачитывал достигнутые ими договоренности:

Мы рассматриваем подписанное вчера вечером соглашение и англо-германское морское соглашение как символизирующие желание наших двух народов никогда больше не воевать друг с другом.

Мы приняли твердое решение, чтобы метод консультаций стал методом, принятым для рассмотрения всех других вопросов, которые могут касаться наших двух стран, и мы полны решимости продолжать наши усилия по устранению возможных источников разногласий и таким образом содействовать обеспечению мира в Европе.

Это было знаменитое Мюнхенское соглашение, позволившее нацистской Германии аннексировать Судетскую область. Европейские лидеры надеялись, что это дипломатическое решение остановит более масштабную войну в Европе. Позже в тот же день у дома 10 по Даунинг-стрит Чемберлен с гордостью сообщил присутствующим, что он вернулся из Германии, принеся мир. «Я верю, что это мир для нашего времени», – сказал он, прежде чем предложить людям «идти домой и спать спокойно».

В 17 лет это казалось мне судьбоносным моментом, но я посмотрела на дедушку – мудрого, уставшего от войны и войны опасающегося, – чтобы увидеть его реакцию. Трудно было понять, что написано у него на лице, и я задавалась вопросом, не слишком ли он боится и потому не верит в реальную возможность предотвращения войны. Пережить ужасы Первой мировой и теперь оказаться на грани второго мирового конфликта – это, конечно же, было тяжело осознать.

Сомневался не только дедушка. Человек, чье имя я впоследствии слишком хорошо знала, вскоре занял противоположную позицию. Член парламента Великобритании от консервативной партии Уинстон Черчилль осудил мирное соглашение Чемберлена с Гитлером, заявив, что ему был предоставлен выбор между войной и бесчестьем: «Вы выбрали бесчестье, и теперь вы получите войну».

К сожалению, он оказался прав; но, возможно, в тот момент, в тот день на Монпарнасе мы решили не думать о такой тревожной перспективе.

* * *

Прошел еще один год, зима осталась позади; с приближением конца учебного года я замечала, что чувство тревоги у Жозианны растет. Теперь ее беспокойство стало очевидным. И это касалось не только ее – ту же тревогу я видела на лицах людей на улицах Парижа, слышала ее в разговорах в La Coupole. Близилось лето, но воздух оставался холодным – и не только из-за погоды. В мае 1939 года тревожность усилилась после подписания «Договора о союзе и дружбе»[3] между Германией и Италией. Гитлер и Муссолини теперь официально шли в ногу друг с другом. Это внушало немалые опасения и поднимало вопрос о том, что же будет дальше.

И вот однажды в июне вместо обычных разговоров о les grandes vacances, летних каникулах, которые вскоре нас ждали, Жозианна объявила, что должна сообщить нам что-то очень важное: «Девушки, мы видели падение Австрии, аннексию Судетской области, падение Чехословакии и угрозы в адрес Польши. Следующей может оказаться Франция. Эта школа больше не будет для вас островком безопасности».

Мы, девочки, уже читали между строк – перемены были очевидны, поэтому закрытие школы из-за надвигающейся войны не стало для нас неожиданностью. Предполагалось, что мы завершим учебный год в ближайшие несколько недель, как и планировалось, но осенью занятия не возобновятся.

Большинство девочек вернулись домой в (нейтральную) Швейцарию, как только удалось закончить все приготовления к поездке; в конце концов осталась только я. Интересно, что будет со мной дальше? Придется ли мне вернуться в Африку? Может быть, эта космополитичная парижская жизнь вскоре сменится открытыми равнинами Серенгети, которые я так любила? Или я отправлюсь в Англию? Я знала, что в ближайшие дни дедушка и Жозианна обсудят следующую главу моей жизни. Меня это не пугало. Я уже привыкла к переменам.

После семейного совещания план был готов. Жозианна усадила меня и прямо его изложила: «Мы с дедушкой думали, как будет лучше всего тебя обезопасить. Мы поговорили с твоей семьей в Африке и решили, что тебе следует отправиться в Испанию».

Должно быть, я несколько удивилась, но прежде, чем я успела что-либо сказать, она пояснила: «Испания нейтральна и граничит с Гибралтаром – британской территорией. Так что, если Испания вступит в войну, ты сможешь перебраться на юг, в Гибралтар, а оттуда – в Англию».

Взрослые, которые хотели для меня лучшего, уже все продумали. Кто я такая, чтобы подвергать сомнению их мудрость? Я просто приняла этот план. Кроме того, мне не очень-то хотелось отправляться в Англию. Англичане, по правде говоря, мне не особенно нравились, и к тому же Англия, как и Франция, вполне могла оказаться на линии огня, поэтому я понимала, почему Испания была более безопасным вариантом. Единственная загвоздка: я никого там не знала.

Через несколько дней моя жизнь снова пришла в движение – в буквальном смысле. Я собирала в дорогу небольшую сумку для путешествий, когда в мою комнату вошла Жозианна.

«Тебе не понадобится сумка, – сказала она. – Ты пойдешь в Испанию пешком, а это значит, что ничего с собой не возьмешь».