Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Конечно, все сказанное далеко не исчерпывает круг обязанностей и работы ротного командира. Независимо от всех вопросов службы он должен быть чисто человечески настоящим отцом своих солдат. Он должен хорошо знать каждого из них в отдельности и иметь понятие, что кому недостает. Именно эта сторона профессии офицера доставляла мне всегда наибольшую радость, и, культивируя ее, я заслужил доверие и привязанность каждого из моих гренадеров в отдельности. Они приходили ко мне со всеми своими малыми и большими заботами, и я чувствовал себя счастливым от этого прочного и честного доверия ко мне моих людей. Сколько милых, прекрасных немецких юношей прошло так через мои руки! Многих из них мне пришлось встретить потом на войне, многие из них покоятся сейчас в чужой земле, верные девизу нашего первого батальона: Semper talis[20].

Несмотря на эту мою службу в первом гвардейском полку, которой я страстно отдавался и в которой я ближе познакомился с моими обоими спутниками, раньше адъютантами, впоследствии камергерами, с добросовестным Штюльпнагелем и верным Бером, я также в течение и этих лет не был, или уже больше не был, только солдатом. Боннские впечатления продолжали на меня оказывать влияние, и живые вопросы политики, экономической жизни, искусства и техники занимали меня в свободные часы еще больше, чем в годы, когда они впервые открылись моему взору.

Если еще в год моего лейтенантства я ко всему, что было связано для меня с придворными празднествами, относился с некоторым любопытством, проделывая все, что полагалось, то теперь, с ростом во мне критики, во мне все более обострялось отвращение ко всему пышному и торжественному в этих празднествах. Слишком частые официальные представления с их старыми затвердевшими формами, сохранившимися при дворе, представлялись мне пустым, почти мучительным анахронизмом. Сколько за то пришлось мне вынести исполненных глубоких упреков или мягкого убеждения взглядов со стороны ущемленных в своих самых святых чувствах гофмаршалов. Но и здесь (так же как и во многих других областях) чрезмерная выхолощенность, «возвышенность», закоснелость вызывала меня на явное пренебрежение; далеко не всегда намеренное, очень часто бессознательное, в котором проявлялась невольная реакция против чуждого моему существу поведения.

Придворные празднества! При этом я вспоминаю одного человека, к искусству которого я всегда питал самое глубокое, граничащее с удивлением, уважение и на которого я все же никогда не мог смотреть без добродушной улыбки и чувства удовольствия на этих празднествах: Адольфа Менцеля[21]. Его появлению большей частью предшествовала уже какая-нибудь трагедия, разыгравшаяся или у него на дому, или во время поездки во дворец, ибо он всегда был так погружен в работу, что, в конце концов, несмотря на всю спешку при туалете, он всегда опаздывал. В его последние годы за ним всегда посылался уже адъютант моего отца, который должен был привозить старика из его квартиры, а часто даже и помогать ему одеваться. И все же ничто не помогало. Он и тогда умудрялся опаздывать.

Я никогда не забуду, как выглядел он на празднествах ордена Черного Орла. Рыцари этого высокого ордена носили в этот день большой красный бархатный плащ с цепью. Менцель, к низкому росту которого не подходил никакой плащ, находился в постоянной и упорной борьбе со своим шлейфом и, сам взирая на эту борьбу, метал молнии из глаз, гневно сверкавших сквозь его очки. К концу празднества, по принятому обычаю, рыцари должны были попарно подходить к трону и, отвесивши у трона поклон кайзеру, покидали зал. При этом всегда случалось, что Менцель, с его ростом карлика, попадал в одну пару с министром двора фон Веделем[22], человеком роста выше нормального, ближе других стоявшего к нему по чину. Одна уже картина приближения этой неравной пары к трону, перед которым она почтительно останавливалась, сама по себе была достаточно комичной, чтобы вызвать в душе зрителей добродушную веселость. Но комичность всей этой картины еще усиливалась, когда в этот самый момент в старом Менцеле вдруг просыпался художник. Он казалось, забывал совершенно, где он был, и тогда можно было видеть, как он вдруг, быстро тряхнув головой, останавливался с растопыренными руками и весь охваченный представившейся ему живописной картиной, продолжительным и упорным взором начинал смотреть на моего отца. Между тем старик Ведель, отдавши положенным образом свой поклон, в это время давно уже отойдя от трона, вдруг к своему ужасу замечал, что его партнер все еще стоит перед кайзером.

Не могу сказать, что в этот момент доставляло мне наибольшее удовольствие: недоуменное, беспомощное лицо министра двора, возмущенного тем, что его втянули в неслыханное нарушение обычая и этикета, или старик Менцель, который, поворачивая голову то направо, то налево и не обращая внимания на других, ожидавших сзади него своей очереди для того, чтобы подойти к трону, смотрел во все глаза на кайзера. Ведель, наконец, принимал решение и крепко схватывал Менцеля за рукав. Но художник, отличавшийся весьма холерическим темпераментом, разражался гневом на мешавшего ему партнера. Если чей-либо взор может пылать бешенством, то это был именно взгляд Менцеля, которым он, откинув назад голову, смотрел на своего длинноногого партнера. Затем он подбирал резким движением свой шлейф и, гневно спотыкаясь, оскорбленно покидал зал, как будто думая при этом: нет, что же это за празднество, на котором даже нельзя как хочешь посмотреть на людей!

Бесконечное число раз я на придворных празднествах сидел рядом с ним и беседовал. Он всегда был исполнен сухой иронии, сарказма и критики, ничто не ускользало от его острого взора и, так как постепенно уже все привыкли не предъявлять к нему слишком строгих и всегда бесполезных требований этикета, то он чувствовал себя в роли своего рода постороннего наблюдателя и, видимо, был рад этому своему особому положению, которое и здесь позволяло ему черпать новые впечатления для своего художественного опыта.

Что касается меня, то я, как уже упомянуто, очень скоро уже перестал испытывать какое бы то ни было удовольствие от пышной торжественности подобных празднеств, на которых каждый, прежде всего, старался удовлетворить свое собственное тщеславие. В закоснелом механизме этих празднеств я не видел ничего, кроме парадной пустоты, и их надменная и пышная торжественность представлялась мне ничем иным, как мозаикой, сложенной из тысячи мелких тщеславий и разных оттенков чванства. Что придворные выходы не могут обойтись совсем без некоторой официальной помпезности, я это прекрасно чувствовал, но мне казалось, что они при этом все же должны бы быть оживлены духом некоторой внутренней свободы, а ее-то здесь всегда недоставало.

Больше