Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

чем все эти придворные «shows»[23] дало мне в смысле впечатлений непринужденное общение с дельными людьми всякого рода, художниками, писателями, спортсменами, коммерсантами и промышленниками. К такому общению дала мне случай моя любовь к охоте и к спорту, в которых тело получало свою долю приятного труда.

Уже тогда я чувствовал себя досадно связанным тем, что в качестве принца мне все время приходилось во всем, что я ни предпринимал, наталкиваться на соображения этикета. Окружавшие меня люди – несомненно, с самыми лучшими намерениями, но к моему мучению – все время повторяли мне: «этого ваше императорское высочество не должны делать», «теперь ваше императорское высочество должны сделать это». Когда я старался освободиться от этих попыток запереть поведение свободного человека в закоснелую форму этикета, я наталкивался большей частью на непонимание. Так я пришел к тому, что слушал все, что мне говорили, но, в конце концов, поступал так, как мне это казалось просто и естественно.

Только один человек и в этих вопросах понимал всю стесненность моего положения и мое стремление быть менее кронпринцем и более живым и переживающим события человеком. Это была – любимая моя мать. Всякий раз, когда я в беседах высказывал ей свою душу, я чувствовал, как много передавалось мне от ее существа – только в моей крови мужественным образом стремилось к активному выражению то, что в ней, в конце концов, находило свое спокойное примирение. Способность обретать этот мир она черпала из глубокой религиозности своего существа, составлявшей ее громадную и никогда ей не изменявшую силу.

Этим строго религиозным мировоззрением и этикой следует объяснить также ее настойчивое желание, чтобы мы, ее сыновья, вступили в брак «чистыми», нетронутыми какими либо переживаниями с другими женщинами. Этой цели она и окружающая нас наученная ею среда пыталась достигнуть тем, что нас держали в возможном отдалении от всех, кто бы мог нас отклонить от прямой тропы добродетели. Моя мать со свойственным ей образом мысли и действия была при этом, несомненно, исполнена самых лучших намерений по отношению к нам и к нашему нравственному и физическому благу, и что касается меня, то мне не пришлось ее сильно разочаровать, сколько бы бессмыслицы ни распространялось обо мне уже тогда, в те ранние годы. Все же я не думаю, чтобы этот теоретически, быть может, и вполне прекрасный путь на деле приводил к спасению. Напротив, мне кажется, что и в этой области чрезмерное подавление и изоляция уничтожают естественность, и теперь, оглядываясь назад, я готов скорее даже утверждать, что причины очень многих ошибок, имевших место в браках царствующих домов, в последнем счете коренятся в этом фанатическом удалении всякого женского общества, как раз в то время, когда юность ищет сочувствия и свободы.

Июнь 1919 г.

Утром писал письма.

Затем, после завтрака, два часа просидел в кузнице перед наковальней. Луйт рассказывает, что один американец предложил ему за выкованную мною подкову 25 гульденов. Он меня спрашивает, может ли он ее дать ему. Как видно, люди неисправимы и всячески готовы внушать нашему брату манию величия, даже если мы, вдали от их суеты, сидим на маленьком, бесплодном морском островке. Раньше они подбирали брошенные мною папиросные окурки, а теперь какой-то сноб за кусок железа, бывший под моим молотком, предлагает сумму, которая на родине могла бы спасти бедного человека от нужды. Меня не удивляет, что многие сделались такими, какими они благодаря такому культу должны были сделаться. Нет, наш брат не всегда сам только виноват в этом.

Уйдя от Луйта, я пошел на берег, сбросил одежду – и в море. Как купанье омывает иногда душу человека, заставляя его забыть всю эту мелочь!

Днем я рассказал моему доброму Куммеру, который сейчас на несколько дней гостит у меня, историю с американцем. Он весь воспламенился даже: «Двадцать пять гульденов? При этой валюте?! Я бы весь день сплошь только и делал бы, что подковы для моих братьев!»

После обеда – просмотр старых заметок о боях у Вердена и работа над книгой. Прогулка с Куммером.

И вот опять вечер.

И вот еще день прошел – сколько еще?!

Среди шумных сосен, желто-песчаного вдовьего убежища великой герцогини Мекленбургской Анастасии Михайловны[24] обручился я в незабвенный для меня прекрасный летний день 1904 года с Цецилией, герцогиней Мекленбургской. Ей тогда не было еще 18 лет, она переживала тогда пору первого расцвета своей юности и сияла весельем и радостью. Годы ее детства, проведенного ей у ее несколько своенравной, но добродушной и прекрасной матери, были для нее годами ничем не омраченного счастья.

Когда в следующем году в сияющий июньский день моя молодая прекрасная жена на всю жизнь связала свою судьбу с моей, – путь, по которому она вступила в Берлине в новую жизнь, был как бы весь устлан розами. Тысячные толпы ее приветствовали, ее как бы на руках несли любовь и симпатия целого народа. Когда я в тот день во главе моей роты шел мимо лип вниз к дворцу, чтобы выставить у дворца почетный караул, меня глубоко взволновало сердечное участие всей этой массы людей. К тому же весь город с отовсюду смотревшими радостными лицами, множеством прелестных девушек и с рассыпанными повсюду розами представлял незабываемо прекрасную картину. Мои гренадеры, чувствуя себя вполне участниками этого семейного торжества, выступали как то особенно гордо и лихо.

Судьба была ко мне исключительно благосклонна. Мой выбор, не стесненный никакими политическими или династическими соображениями, мог пасть на женщину, к которой влекло меня мое сердце, и которая в свою очередь питала ко мне привязанность. С годами эта подлинная взаимная искренняя привязанность еще более возросла.

Стоит ли мне вообще касаться здесь всех тех нелепостей, которые были сказаны и написаны по поводу моего брака? Ах, если бы все эти люди, имеющие такие «блестящие связи» и благодаря им «знание всех интимных подробностей» и «самые точные сведения», меньше старались удовлетворять свое собственное тщеславие. Каковы наши отношения, моей жены и меня, это знаем только мы одни. Одну тайну только я выдам: когда в газетах несколько раз появлялись известия о «предстоящем в скором времени разводе кронпринца с его супругой», то мы оба только весело смеялись по этому поводу: как велика должна быть у людей потребность к сенсациям!

Своей жене я всегда от души буду благодарен за то, что она во все время нашего брака оставалась моим лучшим и вернейшим другом и товарищем: заботливой супругой и матерью, внимательной и добродушно прощавшей мне многие мои ошибки, исполненной понимания к тому, что я собой представляю, верной спутницей моей в счастье и