Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

я определенно защищал впоследствии неоднократно мною высказывавшееся мнение, а именно, что англичане совсем не будут ожидать того момента, когда наша «идея риска» вполне созреет, но, последовательно продолжая свою политику, постараются уничтожить наш флот, за которым они с таким подозрением все время следили, прежде чем он вырастет в силу, либо равную их флоту, либо опасную для него в смысле теории риска.

Что у англичан действительно одно время было намерение таким радикальным образом решить весь этот вопрос, подтвердила мне только недавно прочитанная мной книга английского адмирала Фишера[36]. В ней он говорит с прямо-таки поражающей откровенностью: «Еще в 1908 году я предложил королю «to Kopenhagen the German fleet», – что в переводе означает не что иное как: напасть во время мира на германский флот и уничтожить его (как это однажды англичане сделали с датским флотом на Копенгагенском рейде)[37], пока это еще возможно без особенно больших затруднений.

Однако, ввиду созданного нашей политической изоляцией положения, все эти мои сомнения так и должны были остаться – сомнениями и соображениями. Союзника, флот которого, соединенный с нашим, мог бы идти в расчет для осуществления упомянутого плана, у нас не было. Даже союз с Россией, к которому всегда тяготел фон Тирпиц, нам бы его не дал. После крушения многочисленных попыток прийти в вопросе о флоте к соглашению с нами, момент – и притом последний момент – избавиться от германского флота с некоторой надеждой на успех был дан Англии в 1914 году представившимся тогда поводом к войне. Даже фасад тогда был безупречен: предстояло ведь выполнить обязательные договоры и можно было выступить в качестве чистого героя и покровителя всех маленьких народов.

При всем том, однако, конечно, нельзя утверждать, что только одна морская проблема, как таковая, заставила Англию воспользоваться представившимся случаем и объявить Германии войну. Морское могущество есть мировое могущество. Наш флот был охранительным щитом нашего мирового хозяйства – и не на щит, а на ценности, которые он прикрывал, направлялся удар, на который не так-то, конечно, легко решилась Англия. Движущие силы, которые по ту сторону Канала стремились вызвать войну, были те самые силы, которые и раньше уже вызвали наше экономическое окружение; они порождены были борьбой Англии за существование против необычайного подъема германской промышленности и германской торговли. Упомянутое экономическое окружение Германии в довоенные годы не достигло цели. Германское хозяйство продолжало непрерывно расширять сферу своего влияния. Потому Англия и оставила попытки избегнуть войны, и час последнего расчета должен был наступить. Всякий, кто знал обстоятельства того времени, не мог сомневаться, что Англия по мере сил постарается использовать тот прекрасный случай, который представился ей нашим поведением во время австрийско-сербского конфликта. Только отсутствие политической проницательности и государственного инстинкта могло не видеть этого и возлагать надежды на нейтралитет Англии, как это сделал Бетман-Гольвег[38].

Когда затем война с Англией стала фактом и перед нашим флотом, созданным для оборонительных задач, встали уже более обширные наступательные цели, было роковой ошибкой связать адмирала фон Тирпица, который как никто другой знал выкованное им орудие, в его руководстве флотом, запретив ему риск морского сражения. Руководящие сферы цеплялись за мысль Бетмана сохранить во время войны весь наш флот в возможно большей неприкосновенности для того, чтобы в конце, во время возможных мирных переговоров, бросить его на весы обсуждения – мысль, по остроумию своему мало превышающая ту стратегию, которая поставила бы себе целью сохранить в полной неприкосновенности во время войны войско или военное снаряжение для того, чтобы опереться на него во время мирных переговоров ради достижения хорошего мира, таким путем, конечно, никогда не достижимого. Теоретизируя по поводу отдаленных возможностей, упустили, таким образом, время действия.

Теперь, как и тогда, я убежден в том, что адмирал фон Тирпиц, этот гениальный по уму и силе воли человек, на которого весь флот взирал с несокрушимым доверием, ибо его всегда готовая принять самое ответственное решение личность представлялась как бы воплощением свойственного его оружию идеала борьбы, не поколебался бы в первый же благоприятный момент рискнуть ударить по Англии всей мощью германского флота. Я уверен в том, что успех не замедлил бы увенчать этот смелый удар, направленный рукой, исполненной веры в собственные силы и свою победу. В пользу того, что этот взгляд не есть нечто совершенно фантастическое, но что, напротив, его разделяли также и наши враги, говорят соображения, приведенные адмиралом Джеллико[39] в его книге. Здесь мы читаем: «При моем знании германского флота, при моей оценке его успехов и принимая во внимание дух его командного состава и экипажа, для меня было большой неожиданностью, что первые недели и месяцы войны прошли без малейшей попытки со стороны германского флота предпринять военные действия в Канале и против наших берегов. Возможность успеха врага при немедленном выступлении германских морских сил я отнюдь не недооценивал».

Но воодушевление, по слову Гете, не есть «селедка, которую можно закоптить на несколько лет», и военный дух, национальное сознание и дисциплину нельзя сохранять впрок! Они завяли и разложились в нашем в начале войны столь гордом и могучем флоте, потому что ему не было дано возможности проявить свои силы, потому что не был использован надлежащий момент. Так оружие, вынужденное во время войны к бездействию, в конце концов, само обратилось против своей родины и оказалось соучастником нашего разгрома.

Я перелистываю страницы, вчера мною написанные.

Нет, настоящими мемуарами, излагающими события в точном порядке их чередования во времени, эта книга не будет. Я хотел рассказать о том, как я вошел в дела морского ведомства, и о столь ценной для меня совместной работе с адмиралом Тирпицем, – и вот не заглохшая еще горечь воспоминаний заставила меня перескочить через много лет, предупреждая последующие события.

При изложении тирпицевской теории риска я коснулся нашей политической изоляции. К этому вопросу остается, пожалуй, еще кое-что добавить. Когда я вскоре после упомянутой работы в морском ведомстве все более и более входил также в изучение вопросов внешней политики германской империи, я всюду находил подтверждение мной уже и раньше во время моих путешествий наблюдавшемуся факту, – что наша родина во всем мире мало любима, а часто даже прямо ненавидима. Если отвлечься от союзной с нами Дунайской монархии[40], а также от шведов, испанцев, турок и аргентинцев, то нас, собственно, никто не мог терпеть. Чем вызвана была эта нелюбовь? Несомненно, прежде всего, тем недоброжелательством, которое вызвал к себе наш грандиозный экономический подъем, постоянно растущая на мировом рынке сила немецкого купца, упорное трудолюбие, творческий