Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

к сближению с нами. Конечно, это тоже было нелегкое дело, но успех на этом пути был возможен, если бы мы оказали России поддержку в ее стремлении к Дарданеллам и Персидскому заливу. Я беседовал тогда с турецкими политиками по этому вопросу и нашел, что мысль о свободном проходе чрез Дарданеллы не наталкивается с их стороны на безусловное противодействие. Также и наш второй союзник, Австро-Венгрия, вряд ли безусловно воспротивилась бы такому решению вопроса. Мне и казалось поэтому, что в этом направлении можно было бы многого достигнуть.

Франция после того, как летом 1905 года была окончательно упущена возможность полного соглашения с кабинетом Рувье[47], склонявшимся к соглашению ввиду дальневосточного поражения России, не входила в расчеты при всех этих соображениях о возможном союзнике. Благодаря умелому разжиганию старой идеи реванша против Германии во Франции была опять совершенно забыта даже горечь причиненного ей Англией позора Фашоды[48]. Conditio sine qua non[49] для какого бы то ни было соглашения с ней была бы уступка ей, если не всей, то значительной части Эльзас-Лотарингии – вопрос, который во время мира для нас не подлежал, конечно, обсуждению.

Однако со стороны правительства, как в эпоху Бюлова, так и в годы правления Бетмана не было сделано никаких шагов ни к соглашению с Англией, ни к сближению с Россией. Не было никакой энергичной и ясной программы действий. Правительство надеялось, что ему удастся обойти все опасности войны; цепляясь за момент, оно хотело жить со всеми в мире и вело близорукую политику текущего дня, ничего уже общего не имевшую с искусными и дальновидными идеями бисмарковской традиции.

Так будущее представлялось мне в мрачном свете, когда я спрашивал себя, что, собственно, думают о нашем политическом положении руководители нашей политики. Что они не понимали всей серьезности положения, в это я не хотел верить, ибо один уже факт нашей изоляции должен был бы даже всякого профана, обладающего хоть некоторой долей здравого рассудка, привести к выводу, что мы с нашей политикой мира – «никому в дружбу и никому в тягость» – были на прямом пути к тому, чтобы сидеть между всеми стульями. Так мне ничего не оставалось, как только констатировать то непонятное мне спокойствие, с которым руководители нашей политики в это время вели Германию к полному одиночеству, тогда как кругом нас кольцо наших противников смыкалось все уже и уже.

Игра была неравная. Она была неравной также и в отношении лиц, противостоявших друг другу в качестве показателей тех сил, которые с обеих сторон являлись движущими факторами развития.

С одной стороны, кайзер, правление которого вплоть до кризиса ноября 1908 года отличалось резкой самоуверенностью и, пожалуй, иногда слишком часто подчеркиваемой волей к власти. Наряду с ним определявшийся в своей политике всевозможными настроениями и разнообразными симпатиями или антипатиями Его Величества князь Бюлов. А с сентября следующего года Теобальд фон Бетман.

А на другой стороне – король Эдуард VII, а наряду и за ним полдюжины сильных ясных голов, продолжавших свою определенную линию прочно укорененной в прошлом традиции, не отклоняемых никакими настроениями и выполнявших чисто английскую программу, имевшую в виду исключительно благо Англии.

Еще раз: игра была неравной!

Я отнюдь не недооцениваю больших способностей князя Бюлова, помогавших ему даже в самых трудных положениях смягчать противоречия, находить равновесие, примирять самые различные требования, заполнять открывавшиеся пропасти. Это не был человек типа строителей средневековых соборов, это не был человек калибра Бисмарка, мощной, творческой силы и широкого кругозора. Но он блестящим образом умел быть господином тех маленьких средств, которыми пользуется текущая политика дня для того, чтобы от плохого сегодня доползти до, быть может, сносного завтра. Это был серьезный политик, основательно изучивший технику своего ремесла и владевший ей даже с некоторой грацией. И в связи с этим чуждый всякого шарлатанства. К тому же знаток людей, прекрасно умевший обходиться с теми, с которыми ему приходилось иметь дело. Это была личность.

Из всех канцлеров после Бисмарка князь Бюлов представляется мне безусловно самым значительным – моя оценка его выходит далеко за пределы этого относительного комплимента, в сущности, мало говорящего. В своем роде он был вождем и не упускал вожжей из своих рук. Он умел блестящим образом представлять свою политику в рейхстаге, и его проникнутые подлинным национальным чувством речи оказывали всегда свое влияние. При этом он умел договариваться и в личных отношениях с парламентариями, иностранцами и представителями печати был всегда тактичен. И как никто из своих предшественников, кроме первого канцлера, он искусно умел пользоваться в своих целях печатью и общественным мнением. О моих беседах с ним я вспоминаю с большим удовольствием: сколько легкости и преданности в образе мышления, сколько здравого смысла, сколько верности в суждениях его о людях и проблемах.

По моему убеждению, даже и летом 1917 года это был лучший кандидат в канцлеры. Я очень тогда сожалел, что после ухода Бетмана князь Бюлов не был призван на его место. Он, несомненно, сумел бы тогда добиться более плодотворной совместной работы имперских органов с высшим военным командованием, и я полагаю, что этому искусному дипломату, пожалуй, удалось бы даже найти путь, который вывел бы нас из трудностей мировой войны и привел бы нас к более или менее сносному для нашей родины миру. Во время обеих смен канцлера во время войны я перед Его Величеством настаивал на нем или на Тирпице. Оба раза, к сожалению, безуспешно. Вторичное назначение Бюлова канцлером удалось бы провести даже несмотря на восходящую к ноябрьским событиям 1908 года неприязнь кайзера к князю Бюлову, если бы за него подали также свой голос политически влиятельные тогда инстанции. Оба раза я мог констатировать, как эти инстанции предусмотрительно старались, чтобы кайзер отверг Бюлова.

На той стороне стоял английский король. Я знаю, как распространен и не только в широких кругах общества взгляд, стремящийся приписать королю Эдуарду как бы личную ненависть против Германии, своего рода дьявольскую жажду уничтожения, проявлявшуюся в искусном ковании политического кольца, долженствовавшего задушить Германию. Этот образ короля Эдуарда страдает, на мой взгляд, отсутствием всякой объективности. Также и отношение моего отца к королю Эдуарду было пропитано множеством предрассудков. По-видимому, здесь сыграла свою роль все время проявлявшаяся в жизни кайзера черта, его склонность приписывать неудачи своей политики действиям отдельных лиц и видеть в них результаты лично против него направленной злобы. При этом, однако, правда, между обоими этими людьми действительно имело место некоторое как бы скрытое взаимное нерасположение, несмотря на всю внешнюю сердечность их отношений. Кайзер не мог не