Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Мне было его глубоко жаль. Вряд ли когда-нибудь я чувствовал себя столь близким ему, как в этот час.

Он попросил меня сесть и заговорил об этих событиях быстро, ожесточенно, жалуясь. Разочарование, полный упадок духа и резиньяция чувствовались в его словах, и сквозь них все время прорывалась горечь от несправедливости, оказанной ему во всем этом деле.

Я пытался его успокоить и ободрить.

Около часу тогда просидел я около его кровати. За время моей сознательной жизни это было в первый раз.

Под конец было решено, что на короткое время вплоть до полного выздоровления кайзера на меня будет возложена обязанность как бы его замещать.

Во время исполнения этой обязанности я намеренно не проявлял никакой личной политики, и довольно скоро я был вообще освобожден от нее, ибо уже через несколько недель кайзер с виду совершенно оправился.

Но только с виду! Ибо, как я уже упомянул однажды, вполне оправиться от этого удара он уже никогда не мог. Под внешней маской своей былой самоуверенности он с тех пор возложил на себя обет воздержания от всякой личной активной политики, далеко переходившего границы, которыми по конституции была очерчена его роль в государственном управлении. Во время войны это самоограничение привело его к почти полному воздержанию от всякого вмешательства в оперативные и организационные мероприятия начальника Генерального штаба. Я всегда сожалел об этом обстоятельстве, ибо всякий раз, когда я беседовал со своим отцом об общем стратегическом положении, я почти всегда выносил впечатление, что он схватывал самую суть дела.

Июль 1919 г.

Сейчас разгар лета и ясные дни стоят на острове, на котором я живу вот уже скоро три четверти года.

Три четверти года, в течение которых я полюбил окружающий меня узкий мирок с его людьми, в течение которых тишина, небо и море, уединение и удаленность от мира дали мне много такого, чего я раньше не знал. Анализируя себя самого, я как-то вырос душевно в этом внутреннем странствовании через созерцание и познание вещей, лежащих позади, разыгрывающихся вокруг меня и имеющих еще наступить. Нет, это не бездеятельные мечтания, ибо день мой с раннего утра до вечера заполнен, распределяясь теперь, как и сегодня, между моими письмами, моими заметками, чтением, музыкой, рисованием, спортом.

Я не могу сказать, чтобы я чувствовал себя несчастным в своем одиночестве, и причина этого, я думаю, коренится в моей неудовлетворенной жажде действия, которая, не утоленная внутри, вопреки всему, заставляет меня надеяться на будущее. На будущее, которое, так или иначе, откроет мне снова возможность вступить в ряды моих немецких братьев для работы на благо общей нам родины.

Испытываю ли я беспокойство по поводу все еще высказываемых Антантой намерений потребовать выдачи т. н. виновников войны? Об этом вновь и вновь спрашивают меня письма добрых людей с родины. На что я опять-таки могу им только повторить: «Нет, из-за этого вряд ли у меня поседел хоть один волос».

Я тоскую, но я тоскую по родине, по своей жене, по своим детям. Часто тоска вдруг нападает на меня, приходит благодаря случайно брошенному слову, воспоминанию, образу. Недавно, когда я однажды взял было в руки скрипку, чтобы немножко поиграть, я так и не смог: тяжело было на душе.

А затем ночь. Окна открыты и слышен отдаленный шум моря, а иногда глухое мычание скота на выгоне. У Генриха Гейне где-то стоит: «Denk' ich an Deutschland in der Nacht, bin ich um meinen Sclaf gebracht» (Только подумаю я среди ночи о Германии, я уже не могу более спать).

В эти последние дни июня пришло известие о подписании версальских условий[53]. Мирный договор – это слово трудно даже как-то написать, когда подумаешь о тех драконовых условиях, которые навязала нам слепая месть, когда подумаешь об этой густо сплетенной сети оков, наброшенных на нашу несчастную родину. Не знающие никакой меры требования, невыполнимые даже при наличии самого добросовестного желания их выполнить, грубые угрозы затянуть наброшенную на шею веревку, в случае истощения сил. И ко всему тому беспримерная глупость – памятник, увековечивающий войну и ненависть и ожесточение, тогда как только освобождение от давящей тяжести минувших лет и возрождение взаимного доверия народов друг к другу может, казалось, повести к новому, мирному творческому их сожительству.

Так ничего не остается, как только верить в столько раз оправдывавшую себя творческую силу и выносливость немецкого народа, который, через какую бы тьму и глубину падения ни вела его жестокая судьба, всегда вновь и вновь находил путь наверх и к свету. И непоколебимой остается великая истина мировой истории, что безумие, в конце концов, гибнет от себя самого.

Бедными вступают в ближайшее будущее наша родина и наш народ. Вместе с колониями, отторгнутыми землями и судами, разбойничий договор, покоящийся на громадной лжи о мнимых виновниках войны, отнял у него также и весь его вес в мире. Он разбил его фабрики и заводы, лишает его духовных приобретений и насильственно исключает его из конкуренции в широких областях творчества. Горькие унижения готовит он ему, желает подавить его и уничтожить, исполненный непримиримой ненависти и не погасшего еще страха.

И все же вопреки всему: наше отечество будет жить и вновь переживет расцвет. А об этом навязанном нам теперь договоре будут вспоминать тогда лишь как о презренном позоре давно минувших лет.

Покоя желаю я родине, того внутреннего мира, который даст ей возможность опять найти себя и после перенесенных ею неслыханных жертв и ударов судьбы снова оправиться и окрепнуть. И я сам хочу участвовать в этой работе во имя ее будущего величия. А между тем – единственная услуга, которую я могу оказать сейчас своей родине – это отойти в сторону и нести дальше бремя изгнания.

В тот краткий срок, когда я замещал кайзера, я глубже, чем за все предыдущее время, заглянул в механизм его государственной работы: в особенности ознакомился я с информацией, которую он получал от различных учреждений и с тем, как он распределял свое время. И хотя общие черты этого механизма, благодаря многолетним наблюдениям со стороны, мне были хорошо известны, тем не менее – я помню это точно – более близкое ознакомление с ним меня глубоко поразило и озадачило. Если я говорю об этом совершенно открыто, то отсюда уже ясно, что в конечном итоге я не считаю отца единственным виновником такого положения. В противовес своей страсти к представительству кайзер в основе своей был простым человеком, и если он