Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

чувствовать, что его иногда слишком громкий и более шумливый, чем внутренне сильный способ действия, наталкивался здесь на имевшее за собой большой жизненный опыт чутье действительности, на холодный скепсис, а иногда, пожалуй, и на ироническое молчание. На своего рода молчаливую обструкцию, которая, с одной стороны, была слишком гладко отшлифована, чтобы дать повод каким-нибудь новым выступлениям, а с другой стороны, однако, легко вызывала кайзера к еще большей раздраженности в действиях.

Мне, знавшему, короля Эдуарда с ранней юности и почти что до самой его кончины имевшему частую возможность беседовать с ним о прошлом и настоящем, образ его представляется совсем иначе. Я и до сих пор вижу в нем человека большого житейского опыта, ясного ума и одного из самых удачных современных монархов за много лет. Лично ко мне, насколько я могу судить, он всегда выказывал особенно дружеское расположение и, как я уже однажды упоминал, принимал живое участие в моем развитии. В 1901 году, вскоре после кончины королевы Виктории, он в замке Осборн возвел меня в рыцари ордена Подвязки. Мне тогда не было еще двадцати лет, и я до сих пор вспоминаю его слова, обращенные ко мне и полные сердечного и чисто родственного отношения. Мне казалось, что он чувствует себя как бы ответственным за мое будущее развитие. Его семейные чувства были вообще сильно развиты. Приятно было видеть его, например, в кругу его датских родственников в Копенгагене; там он был только добрым дядей и очаровательным по любезности человеком.

Мы часто проводили с ним вместе по многу часов за непринужденной беседой. Он, удобно располагаясь в своем большом кресле с громадной спинкой, рассказывал мне в течение этих бесед множество интересных вещей, при случае также и о своей собственной жизни. Благодаря всему тому, что он мне дал, и тому, что я видел собственными глазами, у меня и слагается его образ, – его образ, не содержащий в себе ни одной черты интриганства. Образ его, как блестящего представителя интересов своей страны, который, по моему убеждению, с большей охотой защищал бы эти интересы вместе с Германией, чем против Германии, который, однако, когда этот первый путь оказался закрытым, имел в виду только одно, именно представлявшуюся ему необходимой охрану интересов страны, как таковую.

Благодаря долговременному правлению своей матери, Эдуард VII уже в преклонных летах вступил на престол. В качестве принца Уэльского он широким образом использовал находившееся в его распоряжении даже слишком уже продолжительное время подготовки к престолу. Он получил прекрасное воспитание и образование. Став совершеннолетним, он жадно кинулся в жизнь и предался одно время сильно его волновавшим страстям к женщинам, игре и спорту. Дурно или хорошо, но он, таким образом, познакомился со всеми кругами, со всеми слоями общества, и ничто человеческое не осталось ему чуждо. Как старый успокоившийся моряк говорит о пережитых им путешествиях минувших лет, так и он мне рассказывал об этом времени, о котором общественное мнение только и могло, что высказывать суровые отрицательные суждения. Для него и для его страны эти годы беспокойной и бурной жизни оказались плодотворными. Его острый и хладнокровно взвешивающий обстоятельства взор, его практический смысл вели его при этом к всегда удачному знанию людей и научили его трудному искусству правильной оценки и искусного обращения с людьми. Я вряд ли встречал другого человека, который умел бы так, как это удавалось ему, очаровывать людей, с которыми он вступал в общение. При этом не было заметно никакого тщеславия, никакого явного желания произвести впечатление своей любезностью или своим разговором. Напротив, он почти что совсем отходил на задний план. Казалось, что собеседник его становился важнее его самого. Так, вникая в слова другого, спрашивая, выслушивая рассказы других, он у каждого производил впечатление, что он, король, самым живейшим образом интересуется делами и мыслями своего собеседника, занят им и готов у него поучиться. Таким образом, он сделал своими друзьями и приверженцами массу людей и прежде всего тех, в которых он нуждался.

Тот факт, что он был большим ценителем и знатоком спорта, тоже весьма помог укреплению его положения в стране. У него была превосходная скаковая конюшня. Он очень любил парусный спорт и был, пожалуй, лучшим стрелком в Англии. Также его любовь к красивым женщинам, которой он остался верен до поздних дней своей жизни, может многое объяснить в тех чрезвычайных симпатиях, которыми он пользовался в Англии и всюду на континенте. В своем внешнем образе и в своем поведении он был grand seigneur'ом и светским человеком в полном смысле этого слова.

Будучи хорошим знатоком людей и хладнокровным тактиком, он всегда, когда ему приходилось выставлять под удар свою собственную личность, достигал, в конце концов, успеха. Именно благодаря его влиянию Франция, несмотря на Фашоду, вступила в entente cordiale[50] с Англией, и лично он сумел все более и более отдалить царя от Германии и направить его, несмотря на крупные экономические противоречия на Дальнем Востоке и в Персии, в орбиту английской политики.

Для чего все это? Чтобы уничтожить Германию? Конечно, нет. Но он и его страна поняли, что Германия в последние годы в экономическом, торгово-политическом и промышленном отношении достигла такой степени подъема, что перед Англией встала грозная опасность быть ею превзойденной. Этому нужно было положить предел. И так как соглашения достичь не удалось, то экономическое окружение оказалось для него средством поставить рамки нашему развитию. Войны с Германией, по моему мнению, король не хотел. Я даже думаю, что он не только был в состоянии предотвратить возникновение войны, но и действительно предотвратил бы ее. Я это думаю потому, что широкий государственный кругозор короля не только бы провидел опасность революции, но также и весь тот риск, которому подвергли бы себя великие державы Европы, если бы, вооруженные как никогда раньше, они начали бы взаимно истреблять друг друга и тем самым утратили бы свою силу и влияние в мировой конкуренции. Я иду еще дальше. Принимая во внимание то признание, которым король пользовался в Европе и во всем мире, нет ничего невероятного, что дело бы не остановилось на создании тройственной Антанты, если бы ему было суждено более продолжительное царствование. Вполне возможно, что ему удалось бы построить мост между Антантой и Тройственным союзом[51] и тем самым создать Соединенные Штаты Европы. Он мог это, но только он один.

Его эпигоны превратили его дело в орудие политики России и Франции, и это была уже война – задолго до того, когда она была решена своими последними средствами, оружием.

Ввиду такого