Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

мирился со многими недостатками принятой в его царствование системы управления, то повинно в этом отчасти внушенное ему воспитанием традиционное представление о королевском достоинстве, главным же образом свойственная ему готовность подчиняться обстановке, созданной вокруг него его приближенными, и неумение вести собственную простую линию, более соответствовавшую его существу. Так, стараниями его приближенных создался для всех мелких и мельчайших действий сложный церемониал, в корне уничтожавший всякую естественность; малейший камешек устранялся с его пути, всякий звук, неприятный его уху, заглушался, едва возникнув.

Эта система, практиковавшаяся десятилетиями, с течением времени отучала императора прямо в глаза смотреть суровой действительности и давать ей, когда следует, должный отпор. Но привыкши даже к тому, чтобы его путь на каждом шагу устилали коврами – мог ли он устоять перед лицом действительно серьезных конфликтов, где помочь ему могла бы лишь собственная твердая воля?

В вопросах представительства потеря времени в расчетах кайзера как будто не играла роли.

А между тем на спокойное и серьезное обсуждение самых важных вопросов ему часто не хватало времени.

Требовалась порой ловкость настоящего фокусника – как для министров и статс-секретарей, так и для меня, – чтобы пробить стену приближенных, ревниво оберегавших государя от всего, что могло бы его обременить, обеспокоить, расстроить или утомить. Но если даже это удавалось, цель далеко еще не была достигнута. Я прекрасно помню случаи, когда какое-нибудь превосходительство приходило с целью сделать кайзеру доклад по тому или другому жгучему вопросу, и удалялось затем, не выполнив своего намерения, но зато, правда, с приятным впечатлением от живости, свежести и общительности его величества, а иногда и обогатив свои знания в области техники или науки. Кто не добивался своего доклада с упорной настойчивостью, тот нередко принужден был выслушать доклад императора по тому же вопросу, а затем аудиенция кончалась, и докладчик уходил, не получив даже возможности изложить свою точку зрения.

Я уже указывал в другом месте, что кайзер знакомился с общественным мнением по газетным вырезкам, составлявшимся в имперской канцелярии.

При редактировании этого материала руководились желанием исключать все, что могло быть неприятным или даже угрожающим императору, – больше стремились нравиться, чем информировать. Благодаря этому кайзер часто не узнавал того, что ему, безусловно, следовало бы знать. В том же духе бывали часто составлены и предназначенные для государя сообщения послов и консулов. Они представляли нередко лишь более или менее занимательную болтовню фельетонного характера – не больше. Когда в 1908 г. эти «политические» сообщения проходили через мои руки, я тщетно в них искал ясной оценки положения, отчетливо нарисованных картин и реальных предложений.

Исключение представляли в этом отношении лишь сообщения морских офицеров и комендантов. Здесь сразу сказывался опытный и меткий глаз, способность оценивать вещи с точки зрения общего положения, испытанное спокойствие и дельная критика. Иногда эти сообщения содержали также разумные и дальновидные предложения.

По всем затронутым здесь вопросам я и тогда и впоследствии неоднократно излагал свои взгляды отцу, а также заинтересованным ответственным лицам.

Август 1919 г.

Последние дни привели мне несколько дорогих гостей с родины, прежде всего – превосходного майора Бека[54], с которым меня связывает много общих тяжелых переживаний на фронте. В часы, проведенные нами вместе, дома и на долгих прогулках, разговорами и в молчании, снова передо мной ожили годы великой борьбы. Особенно мучения последних дней после нашей неудачи под Реймсом, – безудержное крушение силы и веры, – а затем – конец.

Навестили меня также несколько голландских семей; приезжал Ильземан из Амеронгена и рассказывал много про мою дорогую мать. Она тяжело страдает, хворает, но не сдает и полна лишь одной мыслью: нашим благом и благом отца; и одним желанием: облегчить нам наше бремя.

Но самое лучшее еще впереди: моя жена и дети должны ненадолго приехать ко мне на остров. Я сам еще не знаю, как мы в такой тесноте и при отсутствии всяких удобств устроимся, – но как-нибудь дело наладится. Трогательно видеть, как при одном упоминании о предстоящем приезде детей мне со всех сторон приходят на помощь.

Не только на острове, – здесь все меня полюбили и свойственную фризам сдержанность давно сменило сердечное сочувствие всем моим радостям и горестям, – но и там, на материке.

В эти дни собирается за покупками в Амстердам Мюльнер, неутомимый и верный товарищ моего одиночества.

Нужно купить обои для одной комнаты и приобрести кое-какую домашнюю утварь. Амстердамские друзья обещают одолжить недостающую мебель. И пасторат украсится – иначе было бы невозможно приютить здесь даму. Мои добрые хозяева работают лихорадочно.

Однако я хочу вернуться к своему изложению. Я остановился на воспоминаниях о нашей внешней политике в довоенные годы. Непосредственно с ней связана была внутренняя политика. И здесь мы страдали от того же недостатка последовательности, твердости и дальновидности. Руководила нами злоба дня, а не попечение о будущем. Следствием были и здесь половинчатые меры, и общее недовольство. С тех пор как я начал политически мыслить, у меня все более и более крепло убеждение, что правильной линией нашей внутренней политики является нормальное развитие в сторону либерализма. Мне было совершенно ясно, что в наши дни нельзя управлять по принципам Фридриха Великого[55] или довольствоваться пустым жестом чисто внешнего подражания. Но с другой стороны, я не мог также примириться с уступчивостью нашей политики, обычно запаздывавшей с проведением либеральных реформ. Возведенная почти в систему манера сначала отказывать, а потом вынужденно частично уступать, казалась мне неправильной и опасной. Политика мудрого предвидения, своевременно захватывающая события и либерально ориентированная, должна была бы, по-моему, положить предел безбрежным притязаниям разных партий и добиться справедливого равновесия сил на благо целого. Вместе с тем правительство могло бы тогда рассчитывать на некоторое постоянство партийных группировок.

После распада созданного князем Бюловым блока, – который, конечно, не представлял собой особенно привлекательного зрелища, – высшая мудрость парящей «над партиями» политики Бетман-Гольвега исчерпывалась судорожными попытками образования большинства от случая к случаю и недоразумениями с меняющимися меньшинствами.

С социал-демократией, представляющей значительную часть рабочего класса, прочно объединенную партийными организациями, необходимо было серьезно считаться в той мере, в какой ее политические и экономические стремления могли быть согласованы с исторически необходимым развитием государственного организма. Но нельзя было допустить, чтобы все мероприятия правительства вынуждались и навязывались именно ей. В своих попытках заставить социал-демократию сойти с позиции голого отрицания и принять участие в положительной работе, правительство Бетмана руководилось чисто идеологическими соображениями, совершенно не понимая того, что социал-демократы того времени по тактическим соображениям не хотели отказаться от оппозиционной политики в рамках существовавшей тогда конституции. В результате эта искусно руководимая и прекрасно организованная партия систематически эксплуатировала и ослабляла правительство. На остальные партии обращалось лишь мало