Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

внешнеполитического положения для Германской империи оставался только один выход: в ожидании неминуемой развязки первейшим ее долгом было вооружаться и такой же максимальной обороноспособности требовать также и от Австрии, которая под влиянием эрцгерцога Франца Фердинанда[52] и признанных им людей вступила на путь более активной политики. Таким образом, мы в случае нужды могли бы, по крайней мере, надеяться на почетный и хоть несколько сносный исход столкновения. Однако не только общая внешнеполитическая обстановка говорила о растущей опасности. Лихорадочные и явно направленные против нас вооружения держав Согласия тоже указывали, что на той стороне хотели быть готовыми, и что там только еще ожидали удобного лозунга к войне. Франция не щадила ни своего человеческого материала, ни своих финансов для того, чтобы держать наготове войско, несоразмерно большое по сравнению со своими средствами. Россия на французские деньги отрывала от земли сотни тысяч своих крестьян для того, чтобы одеть их в землисто-коричневую форму. Италия жадно целилась на турецкое Триполи и строила форт за фортом на границе Австрии, с которой она находилась в союзе и которую она так глубоко ненавидела. Англия взирала на все это и в свою очередь спускала на воду корабль за кораблем.

Перед лицом всех этих громадных опасностей наши собственные вооружения продолжали ограничиваться минимумом необходимого. И если бы нужны были доказательства того, что мы не искали войны, то далеко не плохим аргументом было бы указание на тот факт, что война не застала нас подготовленными так, как мы должны были бы быть подготовленными. Насколько мне позволяло мое слабое влияние и предоставленная мне узкая сфера деятельности, я, имея в виду это угрожающее положение, при всяком случае в эти годы до войны настаивал на усилении нашей военной мощи. Многого достичь не удалось. Последний военный бюджет 1913 года пришлось чуть ли не насильно вырвать у канцлера Бетман-Гольвега, а перевооружение полевой артиллерии так вообще и не удалось провести до начала войны, и долго во время войны мы должны были ощущать последствия первоначального превосходства французской полевой артиллерии.

Я говорю сейчас уже об эпохе Бетмана. Но я бы не хотел все же покинуть время канцлерства князя Бюлова, не остановившись на конфликте в ноябре 1908 года, который из всех событий довоенного времени более других потряс кайзера.

В заседании рейхстага от 10 ноября – день в день за десять лет до несчастного конца и отъезда в Голландию! – против него разразилась целая буря, продолжавшая бушевать и весь следующий день. Причины этой бури известны.

Как обстояло дело в действительности?

В 1907 году мой отец, во время своего пребывания на острове Уайт, имел целый ряд неофициальных бесед с генералом в отставке Стюартом Вортлеем, владельцем замка Гайклиф. В этих беседах им, несомненно, без всякого умысла, был высказан целый ряд суждений, быть может, и не подходящих для оглашения. Когда впоследствии Вортлей из этих разговоров с отцом составил с помощью английского журналиста Гарольда Спенглера интервью, предназначенное им для «Дейли Телеграф», и послал кайзеру рукопись этого интервью, прося его дать разрешение на его опубликование, то кайзер вполне лояльным образом немедленно отослал рукопись рейхсканцлеру в Берлин, запросив его мнения по этому поводу. Таким образом, поведение кайзера было вполне корректно, он ни в чем не отступил от установленного порядка, если разве не считать только самих высказанных им суждений, как таковых. Но и в этом отношении в пользу моего отца следует сказать, что эти суждения были высказаны им с вполне благим намерением, так как он ими хотел способствовать улучшению германо-английских отношений, так же как и генерал Стюарт Вортлей, исходя именно из этого же намерения, решил предать их гласности.

Из канцелярии рейхсканцлера рукопись вернулась к кайзеру с отметкой, что опубликование ее не вызывает сомнений. К сожалению, только, вследствие целого ряда несчастных совпадений и проявленной халатности, ни одно из тех лиц, на ответственности которых лежала упомянутая отметка, в действительности не прочел внимательно текста интервью. Отсюда и пошло все несчастье.

В течение двух дней бушевал рейхстаг против отсутствовавшего в Берлине кайзера. Два раза представители почти всех партий изливали свое возмущение. Все неудовольствие, которое в течение двух десятилетий накопилось, как против него лично, так и против его правления, вылилось как-то сразу и без удержу. Но человек, который, будучи облечен доверием моего отца, должен был в этот момент как раз выступить на его защиту и принять на себя удар, направленный на его императора, отвернулся от него с едва прикрытым жестом отречения и, безразлично пожав плечами, ограничился молчанием. Что это было? Нервы? Возможно. Единственно, кто тогда по-рыцарски вступился на защиту своего короля, был старый и превосходный в своей верности депутат фон Ольденбург. Несомненно, задача, перед которой стоял князь Бюлов, была ввиду общего и огромного возмущения, тогда обнаружившегося, чрезвычайно трудна. Но, с другой стороны, вполне понятно и то, что кайзер, который в данном случае поступил вполне корректно и вдруг, в первый раз в своей жизни, наткнулся на почти что единодушную вражду к нему народа (и это кайзер, который раньше, ничего не подозревая, был как никто уверен в себе самом) увидел в поступке канцлера не заслуженную им измену.

А между тем газетная буря все продолжалась, выбрасывая ежедневно по дюжине обвинительных и осуждающих статей.

Мой отец вернулся из поездки и, подавленный волнением и непониманием, потрясенный всеми этими событиями, лежал в Потсдаме больной. Случилось то, что он никак не мог понять: после 20 лет, в течение которых он считал себя кумиром большинства немецкого народа, а свое управление образцовым, ему и всей его политике было совершенно недвусмысленным образом высказано явное недоверие.

В эти-то дни я срочно был вызван в Новый дворец.

В дверях меня встретил камердинер моей матери, старый Гепфнер. Он ждал меня, чтобы передать, что ее величество просила меня зайти к ней, прежде чем я доложу о себе кайзеру.

Мать моя приняла меня тотчас. Она была потрясена, глаза ее были красны. Она поцеловала меня, сжала мою голову обеими руками и, смотря мне в глаза, спросила меня:

– Ты знаешь, мой сын, зачем ты здесь?

– Нет, мама.

– Тогда иди к отцу. И испытай свое сердце, прежде чем ты решишься.

Тогда я понял, в чем было дело.

Несколько минут спустя я был уже у моего отца, лежавшего в кровати. Я был глубоко поражен его видом.

Только еще один раз он так выглядел. Ровно десять лет спустя в Спа, в тот несчастный день, когда генерал Тренер хладнокровным пожатием плечами разрушил его последнюю опору, его веру в армию.

Он показался мне постаревшим на несколько лет, утратившим всякую надежду. Он