Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

ум и энергия немецкого народа. Англия в первую очередь почувствовала, что все эти факты нашего последнего развития угрожают ее монопольному положению на мировом рынке. Все это, конечно, не дает нам никаких оснований в чем бы то ни было упрекать себя, ибо здоровое надлежащее стремление к поднятию собственного благосостояния и к расширению сферы экономического влияния есть несомненное право всякого народа. В честном соперничестве народов между собой все человечество в целом достигает все более и более высоких ступеней культуры. Только отвлеченные фантасты могут верить, что, исключив конкуренцию, можно еще рассчитывать на поступательное движение в жизни как отдельного человека, так и народов, а в последнем счете – всего человечества.

Однако отнюдь не одно только недоброжелательство к чисто культурным успехам немецкого народа виновно в отрицательном к нему отношении большинства других народов. К сожалению, мы сами сумели возбуждать нелюбовь к себе и другими менее похвальными качествами, чем умение работать. Неблагоразумно поступает как отдельный человек, так и народ в целом, когда в своем стремлении пройти вперед он слишком уже развязно расталкивает окружающих. Он этим прямо-таки вызывает недоверие, сопротивление, желание оборониться и вражду. Но в этом именно грехе мы, немцы, были, увы, слишком часто повинны, как в наших официальных, так и в личных делах. Явно вызывающие и развязные выступления, стремление всех поучать и опекать, которое так часто характеризует поведение многих немцев за границей, вполне понятным образом действовали слишком уже на нервы другим народам. Этот образ действия, сочетаясь с теми глупыми и безвкусными жестами, которые, идя в том же направлении, исходили часто от руководящих и даже самых высокопоставленных лиц в стране и, конечно, тотчас же в преувеличенном виде подхватывались за границей, причинил нам громадный вред. И опять-таки преимущественно в Англии, которая более всего чувствовала угрозу в успехах новой Германии.

Мой старый дядя, король Эдуард VII, с которым, вообще говоря, я все время оставался в прекрасных отношениях и который, несомненно, был выдающейся личностью, умудренной большим житейским опытом и способностью объективно смотреть на вещи, неоднократно высказывал мне в политических беседах, бывших для меня всегда столь поучительными, свои опасения, что экономическая конкуренция Германии рано или поздно приведет к столкновению с Англией. «There must be put a stop to it!»[41] – говорил он в таких случаях.

Для того, кто объективно учитывал все эти факты и не терял далее из виду того исторически тоже несомненного факта, что английская военная мощь всегда направлялась против сильнейшей в данное время на континенте европейской державы, должно было быть ясно, что Германская империя раньше или позже неминуемо должна будет прийти к войне, раз уже соперничество с Англией стало фактом, неустранимым из современной истории.

Я лично считал тогда желательным стремиться к соглашению с Англией как в экономической и торгово-политической, так и в колониальной областях. Я не предавался иллюзиям относительно легкости таких попыток. Мне было ясно, что попытка соглашения предполагает не только основательное и откровенное обсуждение вопроса о морских вооружениях, но также и прямую и открытую дискуссию о вопросах экономических, и что в обоих этих пунктах она потребовала бы от нас целого ряда существенных уступок. Но цель, на мой взгляд, стоила этих жертв, ибо разряжение политической атмосферы, которое в последнем счете могло бы даже вылиться в союз с Англией, не только бы обеспечило нам мир, но дало бы нам также и целый ряд выгод, которые с избытком вознаградили бы нас за упомянутые уступки.

Князь Бюлов, с которым я однажды затронул этот щекотливый вопрос, ответил мне тогда словами Бисмарка, который будто бы как-то сказал, что он охотно готов любить англичан, но что англичане не хотят быть любимыми. Принципиально князь Бюлов был тогда, по-видимому, готов на союз с Англией, который, исключая для нас опасность войны с Россией, был бы, с другой стороны, в состоянии действительно и серьезно связать Англию. Но на это, по его мнению, никогда не пошел бы лорд Солсбери[42], бывший в первые годы нашего столетия английским премьер-министром, почему он и думал, что в силу обстоятельств лучше всего держаться «политики несвязанных рук».

Вообще кому бы из руководящих государственных деятелей нашего правительства я ни высказывал свои мысли, я получал всегда приблизительно один и тот же ответ: соглашение с Англией невозможно; Англия его не желает; если бы даже была найдена база для переговоров, то мы, несомненно, должны были бы пожертвовать нашими самыми жизненными интересами. Основания, которые мне приводились, не могли меня, однако, убедить. Стоило только осмотреться кругом, чтобы убедиться, что за пределами черно-бело-красных границ нередко удавались комбинации и потруднее упомянутой. Правда, они удавались людям, понимавшим свое ремесло и свое время. Даже утверждение, что Англия будто бы не хотела соглашения, для того времени, о котором сейчас идет речь, не соответствует, на мой взгляд, действительности, хотя и верно, что это соглашение не навязывалось уже нам тогда так, как это было в начале бурской войны[43], когда к нему настойчиво стремился Джозеф Чемберлен[44], совершенно явно высказывавшийся за тройственный союз: Германия – Англия – Соединенные Штаты Америки. Сказать, что в то время эти возможности, которые мы тогда упустили, были совершенно потеряны для нас, – нельзя. Как бы то ни было, я должен был считаться с тем фактом, что князя Бюлова и его политических сотрудников нельзя было склонить к серьезному, на прочной основе покоящемуся, соглашению с Англией. Их, по-видимому, вполне удовлетворяло состояние внешне добрых и вежливых отношений, они считали такое состояние оправдываемым событиями и не видели никаких оснований считать положение острым и угрожающим, как оно представлялось суждению многих более проницательных людей.

Поэтому я и пытался далее искать выхода, считаясь уже с этой данной и не подлежащей изменению основой, определявшейся точкой зрения Вильгельмштрассе[45].

В самом деле, раз соперничество с Англией приходилось уже считать неустранимым фактом и пропасть, вырытую со времени бурской войны и опрометчивой телеграммы Крюгеру[46] (которая, впрочем, совершенно несправедливо приписывается кайзеру!), непроходимой, то в качестве другого союзника, на которого только и можно было опереться в Европе, оставалась одна лишь Россия. Если бы мы находились с Россией в союзе, то Англия никогда бы не решилась на войну с нами… Более того, она должна была бы оставаться довольной, если бы союз этот не угрожал английскому господству в Индии. Таким образом, все должно было быть направлено на то, чтобы вновь связать нить, которая после ухода Бисмарка была порвана нашим отказом от возобновления договора, чтобы поколебать русско-французский союз и склонить Россию