Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

внимания. Совершенно забывали при этом, что уже тогда в Германии социальное законодательство и государственное обеспечение рабочих бесконечно превосходило своим гуманным и прогрессивным духом все подобные мероприятия в других странах и что это великое дело возникло при деятельной поддержке со стороны императора. Так же как в отношении оппозиции политика правительства была и в польском и эльзас-лотарингском вопросах неясной, колеблющейся и почти всегда не вовремя суровой или уступчивой.

Над вопросом о хозяйственной мобилизации на случай войны правительство вообще не работало, хотя не могло быть сомнения, что Англия в таком случае сейчас же попытается нас отрезать от морских путей сообщения, и что в отношении сырья и продовольствия нам придется довольствоваться собственным производством и наличными запасами.

Единственный человек в составе правительства, у которого я по вопросам как внешней, так и внутренней политики всегда встречал понимание моих забот и опасений, был адмирал Тирпиц.

С июля 1909 г., когда Бетман-Гольвег занял место князя Бюлова, я неоднократно в течение восьми лет его канцлерства пользовался случаем, чтобы объясниться с ним о позиции правительства по внешним и внутренним вопросам. Каждый раз я снова узнавал в нем весьма почтенного и глубоко порядочного в мыслях и поступках человека; но мы никогда не были друзьями, непреодолимая пропасть разделяла наши темпераменты. На том посту, где мы должны были бы видеть самого смелого, дальновидного и мудрого из всех немцев, стоял тяжеловесный и нерешительный бюрократ, весь отдавшийся усталой резиньяции космополита и тихой покорности неотвратимому ходу исторических событий. Его охотно называли философом: философом из Гогенфинова. Я никогда не находил каких-либо следов житейской мудрости в этом вялом человеке, так легко впадавшем в бездеятельный фатализм и парализовавшем всякий смелый шаг указанием на нашу «положенную самим Богом зависимость». Радостное дерзновение было его бескрылой душе совершенно чуждо.

Этот вечно колеблющийся человек, которого стесняло всякое соприкосновение со свежими людьми, конечно, не мог быть удачным представителем германской политики в довоенное время и в первые три года войны; еще меньше годился он в партнеры тем людям дела, упорной воли и сосредоточенной силы, которых Англия и Франция выдвинули во время войны на самые ответственные посты. Еще в период, когда я изучал нашу политическую информацию, многие лица, суждения которых я ценю, говорили мне, что с Бетман-Гольвегом можно хорошо спорить; беда лишь в том, что это никогда не приводит к положительному результату. Ибо к чему бы ни сводился, казалось, окончательный итог разговора, Бетман всегда после некоторого размышления прибавлял еще фразу, начинавшуюся словом «и все-таки»… Вот это «и все-таки» является подходящим мотто для всей политической деятельности Бетмана.

Настоящую публичную демонстрацию против него я позволил себе только один раз, и я охотно признаю, что мне следовало тогда от нее воздержаться. В заседании рейхстага 9 ноября 1911 г. я выразил аплодисментами свое одобрение речам, направленным против марокканской политики Бетмана и Кидерлен-Вехтера[56], которая своей вызывающей агрессивностью, а потом столь же быстрым отступлением нанесла германскому престижу серьезный урон. В левой печати меня немедленно выставили тогда как ярого приверженца всех немцев, проповедующих войну. Но дело было не так! «Наглядный» метод Кидерлена, выразившийся в посылке «Пантеры» в Агадир, был мне так же несимпатичен, как поспешное отступление после грозной речи Ллойд-Джорджа[57] в Мэншен-Хауз, ибо и то и другое было лишь доказательством неуверенности наших руководящих кругов, совершенно не учитывавших, как первый шаг должен был задеть противную сторону, а второй – уронить наш престиж перед миром. Сознание крайней напряженности политической атмосферы и побудило меня тогда высказать свое одобрение речам, бичевавшим слабую и неустойчивую политику правительства.

Какая странная игра случая, опять девятое ноября, оставившее след в моей памяти! Три года после бури, поднявшейся в рейхстаге из-за появившегося в «Daily Telegraph» интервью кайзера и ровно 7 лет до заключительного акта крушения в Берлине и в Спа!

С отцом мне пришлось объясниться по поводу моего выступления в тот же вечер. Сначала его величество сделал мне внушение. Затем я дал волю своему сердцу и высказал ему все мои опасения за будущее и соображения о несостоятельности нашей политики и необходимости ее изменения. Я говорил вполне откровенно и должен был снова убедиться, что кайзер не умеет слушать. Мы продолжали сидеть за столом, но разговор не клеился. Кончилось тем, что канцлер, державший себя все время очень спокойно и с достоинством, по желанию императора и в его присутствии сделал мне обстоятельный доклад, который, однако, меня не убедил.

Политика, вообще, и даже высокая политика – не тайная наука. Времена меттерниховских приемов и трюков миновали давно. В наши дни она не нуждается в остроумии речи и может обойтись без жабо Венского конгресса так же, как без монокля позднейшей эпохи своего развития. Однако наряду с тем, чему каждый может научиться, она предполагает еще несколько ценных качеств: здравый практический смысл, сводящий все проблемы на их простейшую формулу, знание людей и их индивидуальностей и понимание душевного склада тех народов, с которыми ей приходится считаться.

Господин фон Бетман, почти совсем не знавший заграницы, не обладал ни одним из этих качеств. И эти недостатки не могли восполнить ни Кидерлен-Вехтер, ни статс-секретарь фон Ягов[58].

Правда, среди наших дипломатов были и люди другого калибра, с ясным умом и широким кругозором, но им были предоставлены посты за границей, и если к их голосу и прислушивались, то все же влияние их на внешнюю политику было незначительно. Я не сомневаюсь, что такие лица, как Вангенгейм[59] и Маршалл[60], а также Монтс[61] и Меттерних[62], сумели бы направить нашу внешнюю политику на правильный и стойкий путь.

Фон Бетман выдвигал всегда господина фон Кидерлена, как великое политическое светило с востока. Непосредственный и храбрый шваб был мне лично симпатичен – несмотря на инсценированный им прыжок Пантеры в фарфоровую лавку Агадира. Однако особой пригодности его для важнейшего поста по внешней политике я не мог в нем подметить, тем более что у него не хватало одной очень существенной черты: умения смотреть иногда на вещи с чужой точки зрения. Он не только никогда не считался с психологией Англии и Франции, но не уловил даже политического настроения той страны, в которой он 10 лет представлял интересы Германии – а именно Румынии!

Это звучит как скверная шутка, а между тем это лишний пример того, как плохо канцлер знал людей и как узок был горизонт политических авгуров ведомства иностранных дел. Вот факты, подтверждающие мое мнение об осведомленности г-на фон Кидерлен-Вехтера в румынских делах. После моего возвращения из путешествия в