Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

После возвращения с Востока я посетил по приказу его величества вместе с женой дворы в Риме, Вене и Петербурге и присутствовал на коронации короля в Лондоне.

Везде мы лично встретили самый ласковый прием, но вместе с тем я видел повсюду тревожные предзнаменования тех конфликтов и опасностей, которые грознее и грознее сгущались вокруг империи. Путешествие в Лондон мы совершили на новом громадном бронепалубном крейсере «Фон дер Танн»[71], вызвавшем своей великолепной конструкцией большую сенсацию. На большом морском параде в Соленте было любопытно видеть, как английские офицеры и матросы осматривали наш крейсер. Военными судами остальных наций они при этом совершенно не интересовались. Все их замечания сводились к неограниченной похвале удивительно красивым линиям судна и целесообразному распределению артиллерии.

Прием, который мы с женой встретили в Лондоне во всех слоях населения, был необыкновенно сердечным. Английская печать также приветствовала нас очень тепло, и мы не заметили в эти торжественные дни никаких проявлений германофобства. Однако, если где-либо то именно здесь мы испытали, насколько неправильно судить о вопросах высокой политики по знакам симпатии, выказываемым за границей главе государства или престолонаследнику.

Вот пример такого signum vanitatis[72] из моих лондонских воспоминаний. Когда король Георг[73] и королева Мэри[74] по окончании акта коронации в Вестминстерском аббатстве в торжественном шествии выходили из церкви, публика неожиданно приветствовало их троекратным «ура». Вслед за ними двинулись остальные коронованные лица, стали выходить и мы. И вот, дойдя приблизительно до середины огромной церкви, мы удостоились того же громкого приветствия, как король и королева. В английских кругах мне впоследствии говорили, что нам следует гордиться этим происшествием, ибо в английской истории не бывало еще случая, чтобы чете иностранного королевского дома устраивали подобную овацию.

А четыре года спустя между нами уже была война, и я, которого тогда так сердечно приветствовали, стал для них «гунном»[75].

Из тогдашнего пребывания в Лондоне я хочу упомянуть еще один эпизод, проливающий свет на взгляды одного из руководящих английских политиков того времени. Мне представили статс-секретаря по иностранным делам сэра Эдуарда Грея, я завязал с ним оживленную беседу, в продолжение которой проронил неосторожное замечание: в интересах прочного мира было бы, по-моему, разумнее всего, если бы Германия и Англия, эти две великие германские нации, самая могущественная континентальная и самая сильная морская держава шли рука об руку. В таком случае мы могли бы (если бы это оказалось нужным) поделить между собой мир. Грей выслушал меня, кивнул головой и заметил: «Да – это верно, но Англия ни с кем не хочет делиться, даже с Германией».

В Вене тогдашний престолонаследник эрцгерцог Франц Фердинанд говорил со мною очень серьезно и озабоченно об угрожающей монархии сербской пропаганде, которая, благодаря проискам России, может, по его мнению, вызвать европейский конфликт. Уже раньше я следил с недовольством за тем, как наша восточная политика все больше и больше подпадала влиянию венского Ballplatz[76]. Теперь же после слов эрцгерцога перемещение центра тяжести нашей политики из Берлина в Вену внушило мне самые тревожные мысли, мысли, с которыми я неоднократно обращался и в ведомство иностранных дел и к отдельным представителям нашей дипломатии, но, увы, – всегда безуспешно. Опасения, пророчески высказанные еще князем Бисмарком в его последних записках, как бы империя не попала в зависимость от более искусной политики Австро-Венгрии, эти опасения, казалось мне, уже сбылись. Эрцгерцог был человек умный и энергичный, но вместе с тем чрезвычайно честолюбивый, отнюдь не склонный ограничиться какой-нибудь скромной ролью. Слушая в венском Бельведере его убедительную речь, я не мог отделаться от чувства, что зашедшая слишком далеко зависимость от Вены вовлечет нас когда-нибудь в тяжелый конфликт и заставит нас обнажить меч во имя вящей славы и могущества дома Габсбургов: эрцгерцог в разговоре со мною как бы выпускал свои щупальца, стараясь выпытать, чего он может от меня ждать. Судьба неожиданно приостановила игру этого значительного человека и обратила его смерть в ту искру, от которой разгорелся великий пожар. Нас, однако, кровавое убийство эрцгерцога не избавило от роковых последствий нашей несамостоятельности: поддержка, оказанная нами чрезмерным требованиям Вены к Сербии, втянула нас против воли в войну. То было 28 июля 1914 г., когда мой отец, получив депешу о принятии Сербией почти всех пунктов австрийского ультиматума, приписал на ее полях: «Блестящий результат для срока только в 48 часов! Это больше, чем можно было ожидать. Большой моральный успех для Вены; тем самым отпадает всякий повод к войне и Гизль[77] должен был бы спокойно остаться в Белграде. После такого ответа я никогда не посоветовал бы приступить к мобилизации!» Я цитирую эту заметку на полях телеграммы, ибо она служит непреложным доказательством миролюбия Германии и кайзера. Миролюбия, – вопреки которому свершилась наша судьба, крепко связавшая нас с политикой венского Ваllplatz.

В России, которую я, по возвращении из Индии, – как уже упомянуто, – также посетил вместе с женой, я вынес впечатление, что царь хоть и настроен вполне германофильски, лишен, однако, всякой возможности проявить свое настроение на деле. Он был окружен панславистской, враждебной Германии партией великого князя Николая Николаевича и не имел достаточно сил, чтобы действовать наперекор великому князю, совершенно открыто выказывавшему свою ненависть к Германии.

Сентябрь 1919 г.

Прошли счастливые, прекрасные дни, проведенные мной в кругу семьи с женой и сыновьями! Мы все, подобно скромным туристам, старались возможно больше насладиться их мимолетной красотой, а я пытался забыть, что мои милые – лишь кратковременные гости у добровольного изгнанника.

От природы и по развитию своему я не сентиментален, и отнюдь не хочу отдаваться чувствительным воспоминаниям, – но я должен честно сознаться, что остров мне кажется еще пустыннее с тех пор, как мне приходится одному бродить среди пастбищ вдоль каналов или по берегу моря и по деревням – одному без жены и без мальчиков. Малыши мои – все новое и непривычное, что они здесь видели, казалось им необычайным и чудесным; в тысячу раз лучше всего, что их окружало в нашем Цецилиенгофе в Потсдаме или в Эльсе.

Повсюду мне не хватает юных, жадно расспрашивающих голосов моих младших сыновей; собственно, только в эти дни на острове они познакомились с отцом. Недостает мне и добрых чутких речей жены, столь обремененной заботами и все-таки никогда не унывающей.

Малышей мы устроили в Гипполитусгофе у всегда готового на помощь бургомистра Пееребоома – в пасторате им не хватило места – и они там скоро сошлись и подружились со сверстниками. В нашем остерландском домике нашли приют только моя жена и