Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

по собственным наблюдениям, – я знал также их огромный организаторский талант, их необычайное искусство импровизации. Если бы удалось ожидаемую войну довести до благополучного конца, прежде чем эти способности могли бы себя проявить, то расчеты нашего Генерального штаба могли оказаться верными. Точно так же мне казалось, что штаб не вполне учитывал боевое значение русской армии.

Относительно нашего западного соседа и – насколько можно было предвидеть – ближайшего противника, я позволю себе лишь напомнить, что Франция, несмотря на значительно меньшее народонаселение, держала под ружьем такую же большую армию, как и мы. С этой целью она привлекала к военной службе 80 % мужского населения, тогда как мы довольствовались 50 %. Общая картина численности армий в мирное время давала на случай войны следующие цифры: наряду с нашей армией в приблизительно 900 000 штыков – около 500 000 австрийцев и венгерцев, итого 1 400 000 штыков со стороны Центральных держав. Антанте же одна Россия давала более 2 000 000 бойцов – к этому числу присоединялись еще французские и бельгийские войска. Стало быть, уже в начале войны соотношение наших и неприятельских сил равнялось 1: 2. Как бы высоко ни оценивать качества немецкого солдата, – а на такую оценку мы имели полное право, – этого было, конечно, недостаточно.

Тем не менее мы располагали в 1914 г. блестяще обученной армией и, когда жребий был брошен, двинулись в поход с «лучшей армией в мире». К сожалению, мы и тогда еще не достигли в нашей мирной работе высшего предела нашей ударной силы.

Далеко еще не все ресурсы страны и народа были использованы и мобилизованы. Ответственность за это падает не на главный штаб, я могу засвидетельствовать, что он неоднократно высказывал в этом смысле настойчивые требования. Не падает она и на рейхстаг: ввиду грозной опасности он наверно не отказал бы армии в необходимых для ее усиления средствах, если бы только ответственные руководители использовали весь авторитет своего положения. Серьезной помехой был бюрократизм Военного министерства. Оно решило судьбу тех трех корпусов, формирования которых Генеральный штаб потребовал в декабре 1912 г. А кроме того, уже тогда, в мирное время, было ясно, что все исходящие от военных учреждений и, в особенности, от Генерального штаба сообщения, предположения и запросы встречали в иностранном ведомстве всегда некоторое сопротивление. О плодотворном сотрудничестве при таких условиях не могло быть и речи.

Как раз весной 1914 г. стоял на очереди вопрос, который обеими сторонами оценивался совершенно различно. В России в это время происходили в широком масштабе передвижения войск. Было совершенно очевидно, что центр тяжести этих перегруппировок лежал в направлении германской и австрийской границ. Точно так же из Центральной России Генеральным штабом были получены сведения о загадочных передвижениях войск. Как же следовало толковать эти факты? Военные авторитеты считали, что необходимо быть готовым на всякий случай, в то время как дипломаты были склонны видеть в передвижениях русских войск лишь пробную мобилизацию. Опасаясь, что всякая попытка окончательно выяснить положение «приведет лавину в движение», эти господа предпочитали выжидательную позицию.

* * *

Непосредственно после поездки в Вогезы по делам Генерального штаба, предпринятую в начале лета 1914 г. под руководством начальника штаба Мольтке[79], я получил на несколько недель отпуск в Западную Пруссию. В начале июля я приехал к своей семье, занимавшей прелестную маленькую виллу, подарок цоппотской общины. Стояло чудное, лучезарное лето. Дни отдыха быстро пролетали за игрой в теннис, греблей, плаваньем и верховой ездой. Цоппот был переполнен приезжими, и среди них много поляков.

В обстановке мирного веселья застало меня ужасное известие об убийстве эрцгерцога[80]. Было очевидно, что это политическое убийство повлечет за собой серьезные последствия. Однако этими тревожными мыслями мне первое время не пришлось ни с кем делиться; ни одно из ответственных лиц не сочло нужным выслушать мое мнение или ознакомить меня с суждениями руководителей нашей политики. Ни канцлер, ни Министерство иностранных дел, ни начальник Генерального штаба не сообщали мне о ходе событий.

Кайзер в это время путешествовал на севере. Из этого я должен был заключить, что не следует ожидать ничего необычайного. Только газетные сообщения усиливали во мне впечатление, что надвигаются серьезные события. Данцигские коммерсанты, только что вернувшиеся из России, сообщили мне, что там снова перебрасываются на запад значительные боевые силы.

Разумеется, я не имел возможности проверить правильность этих сообщений. Об австрийском ультиматуме я узнал также только из газет. Содержание ультиматума оставляло открытыми всякие возможности, в зависимости от политики нашего ведомства иностранных дел. Мне представлялось очевидным, что Вильгельмштрассе должна проявить свою независимость решительнее, чем она проявляла ее до сих пор, и не идти на буксире у австрийской политики.

К этому времени, когда мир поставлен был лицом к лицу с роковыми событиями, относится неприятное для меня интермеццо, показавшее мне накануне войны, какая глубокая пропасть отделяет мои взгляды от взглядов канцлера: мой последний довоенный конфликт с фон Бетманом. В сущности – пустяк, о котором я упоминаю потому, что его достаточно использовали в печати для агитации против меня.

Двум немцам, которые подобно мне ясно видели надвигавшуюся грозу и возвысили предостерегающие голоса, я высказал свое сочувствие: обер-лейтенанту в отставке г. Фробениусу по поводу его политической брошюры и профессору Густаву Бухгольцу в Познани по случаю его речи в память Бисмарка. Текст моей телеграммы Фробениусу гласил дословно: «Я прочел с величайшим интересом Вашу превосходную брошюру «Роковой час Германской империи» и желаю ей широчайшего распространения в народе. Вильгельм, кронпринц».

Фон Бетман-Гольвег счел, что это «милитаристическое выступление» может скомпрометировать его твердую политику, и нашел уже 20 июля время обратиться к его величеству с длинной собственноручной жалобой, прося императора «всемилостивейше запретить мне по телеграфу всякие политические выступления». Телеграммой из Бальгольма от 21 июля император, апеллируя к чувству долга и чести прусского офицера, напомнил мне о моем обещании быть сдержанным в суждениях по политическим вопросам; я ответил ему 23 июля: «приказ исполняется», не входя в обсуждение вопроса о том, содержала ли моя телеграмма Фробениусу что-либо, кроме благодарности сочувствующего читателя.

У меня в этот момент были заботы поважнее, чем пререкаться с господином фон Бетманом о моем праве выражать автору благодарность за присланную книгу.

Следующим важным событием, о котором я узнал, был приезд кайзера на «Гогенцоллерне» в Киль 26 июля утром и немедленное отбытие его оттуда в Потсдам. Это было для меня успокоительно: если есть еще возможность сохранить мир, – кайзер эту возможность не упустит.

Затем снова тишина. Одни лишь газетные сообщения, которые мы жадно ловили: что Грей возбудил предложение в Париже, Риме и Берлине о совместном выступлении в Вене и Белграде; что