Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Я открыто сознаюсь, что мартовские дни, приведшие меня через тяжелые огорчения к этому решению, относятся к самым жестоким испытаниям моей жизни. Пятнадцать месяцев, проведенных мною на острове в самой примитивной обстановке, вдали от культуры и умственной жизни, были для меня терпимы только потому, что возвращение в круг семьи и к деятельности на родине представлялось мне не слишком отдаленной целью, достижимой, быть может, уже в ближайшие месяцы. Эта заманчивая перспектива внушала мне и в самые трудные минуты бодрость, и мысль «еще недолго!» была лучшим утешением. Все принимало благодаря этому вид чего-то предварительного и преходящего.

Было бы глупым самообольщением после мартовских дней стараться поддерживать в себе эту надежду. Старые раны, теперь вновь открывшиеся, не могут зажить в несколько месяцев, для полного их исцеления потребуются годы, а может быть и больше.

Как это ни странно, в тяжелых внутренних конфликтах, с которыми мы безуспешно боремся в течение многих дней и ночей, мелкие внешние обстоятельства нам иногда оказывают существенную помощь. Я помню отчетливо этот день в конце марта, слышу терпкий запах морского ветра и запах испарений пробуждающейся под лучами мартовского солнца земли. Из моей рабочей комнаты ведет маленькая холодная веранда в узкий, вытянутый в длину огород. В этот день наружная дверь веранды была широко раскрыта; я стоял около нее и задумчиво смотрел на огород. В прошлом году мы оставили его без ухода, в твердой уверенности, что через четверть года нас здесь уже не будет. Вид запущенных грядок, разросшегося кустарника и размытых снегом и дождем дорожек теперь неожиданно пробудил во мне желание приняться за работу. Недолго думая, я схватил лопату, стоявшую у красной собачьей конуры рядом с домом, и начал перекапывать землю. Все дальше и дальше, пока не заболела спина. Эта физическая работа в огороде принесла мне тогда громадное облегчение. Я понял, что не в бесплодном ожидании мне должно проводить здесь время! Не отказываясь от главной цели всех моих желаний, я должен все-таки примириться с тяжелой обстановкой сегодняшнего дня и заполнить свою жизнь в изгнании настоящей, полезной для будущего работой! С тех пор я каждый день работал в нашем маленьком огороде и привел его в порядок. Не знаю только, кому достанутся его плоды – мне или другому?

Это были дни Капповского путча. Еще несколько слов должен я сказать по поводу этого злополучного эпизода. Я глубоко убежден, что стоящий над партийной борьбой монархический образ правления более всего соответствует особым внутриполитическим условиям нашей родины. Мне поэтому вполне понятны побуждения, заставившие многих испытанных и идейно настроенных людей принять участие в этом неудачном предприятии. Но я искренно жалею, что полное непонимание создавшегося после катастрофы положения помешало им устоять против такого искушения. Для нас, немцев, теперь важнее, чем когда-либо, считаться с фактами, даже если они не соответствуют нашим желаниям. Ибо первая и главнейшая наша обязанность и перед самими собою и перед грядущим поколением – это восстановление нашего родного крова. Силы, которые тратятся на осуществление других целей, потеряны для этой главнейшей работы, поскольку тормозят ее. Когда это великое дело будет сделано, гордость созданным пробудит к новой силе и наше захиревшее национальное сознание!

Что же осталось еще рассказать? Наступила весна, моя вторая весна на острове. Родители переехали на место своего нового пребывания.

В конце весны 1919 г. лорд Фишер выпустил свои «Records». В этих мемуарах, написанных с поразительной откровенностью, почтенный автор говорит:

«The essence of war is violence.

Moderation in war is imbecility».

Что значит:

«Сущность войны – насилие.

Умеренность в войне – глупость».

И далее: «В обязанности правительства – и притом всякого правительства входит полагаться в широкой мере на совесть военных и морских специалистов. Однако, в конечном итоге, правительство, заслуживающее этого названия и пользующееся доверием народа, – должно установить между всеми этими вопросами известное пропорциональное соотношение, и бывают случаи, когда для правительства не только лучше, но даже необходимо решаться на такие рискованные шаги, которых, пожалуй, можно было избегнуть, следуя советам военных и морских специалистов».

Если признать эти положения лорда Фишера правильными, а я, по крайней мере, признаю их такими, то отсюда вытекает резкая критика поведения нашего имперского правительства; ибо в течение всей войны такого сотрудничества между ним и Верховным командованием не было, и не было в особенности должного перевеса на стороне правительства. Имперское правительство, которому во всех политических и с политикой связанных вопросах принадлежало последнее слово, играло слишком пассивную роль. В критические моменты, когда события настойчиво требовали решений и действий, правительство обычно ничего не предпринимало. В лучшем случае оно «обсуждало» вопросы, «изучало» их, колебалось между «с одной стороны» – велением разума и «с другой стороны» – боязнью всякого решительного шага, и в результате упускало благоприятный случай. Таким образом, создалось то положение, которое является одним из главных упреков по адресу генерала Людендорфа[84]: высшее командование часто вмешивалось (и не могло не вмешиваться!) в вопросы внешней и внутренней политики и в гораздо большей степени, чем это соответствовало его компетенции. Но высшее командование делало это вынужденно; иначе многие неотложные вопросы так и остались бы нерешенными.

Итак, если общественное мнение упрекало и все еще упрекает генерала Людендорфа в том, что он держал себя как диктатор, вмешиваясь во все вопросы политики и в хозяйственные проблемы распределения продуктов питания, сырья, в положение рабочих, – то всякий, знакомый с ходом вещей, признает, что в этих утверждениях есть доля истины. Но с другой стороны, именно такое осведомленное лицо всегда подтвердит, что генерала Людендорфа вынуждали к вмешательству бездеятельность и слабость тех учреждений и лиц, которые по своей компетенции были призваны к выполнению этих задач. Я не мог возражать генералу, когда он не раз говаривал: «Все это – не мое дело. Но оно должно быть сделано; и если я не примусь за него, то там, в тылу (то есть со стороны имперского правительства) ничего не сделают!» В такие минуты я сердцем понимал энергичного генерала, не боявшегося никакой ответственности, но разум мне подсказывал, что на его плечи взваливается слишком много. Всякая работоспособность имеет свои естественные границы, и больше 24 часов нет ни в одном дне. Поэтому было совершенно очевидно, что один человек, хотя бы он и был лучшим специалистом в своей области и обладал самыми разносторонними способностями, не может, помимо огромного аппарата высшего командования, одновременно обозревать все вопросы внешней и внутренней политики, а также хозяйственной жизни страны и успешно с ними справляться. Необходимость приспособиться к такой превышающей всякие способности задаче должна была привести даже самую крупную личность к дроблению своих