Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Отчетливо, как вчерашний день, я вспоминаю 30 июля.

Мой адъютант Мюллер и я лежали на песке на дюнах и грелись на солнце после чудесного купанья, когда мне принесли срочную телеграмму с приказанием его величества немедленно явиться в Потсдам. Теперь мы поняли всю серьезность положения.

Я сейчас же уехал.

31-го был ужин в Новом дворце, на котором присутствовал мой дядя, принц Генрих[81].

После ужина его величество гулял со мной и принцем Генрихом в саду. Император был чрезвычайно серьезен и не скрывал от себя необычайности и опасности положения, но выражал надежду, что удастся избегнуть европейской войны. Он сам отправил длинные телеграммы русскому царю и королю Англии и надеялся на успех.

С моим дядей у меня возник спор. Я утверждал, что в случае войны Англия, без сомнения, примкнет к нашим противникам. Он не соглашался. Таким образом, я встретился здесь с тем же оптимизмом, который застилал и взор канцлера: и он до последнего момента твердо верил в английский нейтралитет. Что же касается его величества, то он еще колебался в оценке поведения Англии на случай войны.

Последний мой разговор по этому вопросу с канцлером Бетман-Гольвегом произошел 3 августа в Берлинском дворце. Глубоко и неизгладимо врезался этот разговор в мою память, ибо он произвел на меня уже тогда потрясающее впечатление. Еще лишний раз я убедился в том, что единственная надежда на успех – это мощь немецкой армии.

Я только что простился с отцом, чтобы отправиться в армию. Мой автомобиль меня ждал. Выходя из маленького садика между дворцом и Шпрее, я встретился с канцлером, который шел к его величеству на доклад, и мы вступили в разговор.

Бетман: Ваше императорское высочество едет на фронт?

Я: Да, на фронт.

Бетман: Сделает ли армия свое дело?

Я: Все, что армия в силах будет сделать, будет сделано, но я не могу не указать вашему превосходительству, что мы вступаем в войну при самых неблагоприятных политических обстоятельствах.

Бетман: В каком отношении?

Я: Это ясно: Россия, Франция, Англия – на стороне противников, Италия и Румыния в лучшем случае нейтральны, но и это маловероятно.

Бетман: Этого не может быть; Англия, наверное, останется нейтральной.

Я: Ваше превосходительство через несколько дней получит сообщение об объявлении войны Англией. Единственное, что нам остается, – это найти союзников. По моему мнению, необходимо сделать все, чтобы Турцию и Болгарию возможно скорее побудить к заключению союзных договоров.

Бетман: Я считал бы это величайшим несчастьем для Германии.

Я уставился на него непонимающим взглядом, пока не уловил смысла его слов из связи с предыдущим.

Исходя из своей никому не понятной идеологии, канцлер заключал, что мы рискуем из-за таких союзов лишиться дружбы и нейтралитета Англии, да, дружбы и готовности к нейтралитету, которые существовали только в его голове.

Когда я понял канцлера, наш разговор был кончен. Я приложил руку к козырьку и ушел.

Оставалась лишь одна надежда, одна сила, которой мы могли доверить свою судьбу: это – вооруженный немецкий народ, немецкая армия. Быть может, она и справится со своей задачей вопреки нашим дипломатам и вопреки чудовищно далекому от мира канцлеру!

О том невероятно наивном взгляде на политическое положение, который канцлер высказал в вышеприведенном разговоре, свидетельствует также донесение английского посла о решающем объяснении с канцлером, произошедшем уже на другой день. Когда фон Бетману здесь впервые открылся истинный облик Англии, он признался, глубоко потрясенный, что теперь вся его политика рухнула, подобно карточному дому.

Со времени тех роковых дней лета 1914 года я много раздумывал об этих событиях; особенно здесь, в одиночестве острова, они снова и снова меня занимали. Чтение белых, синих и красных книг разных народов дало мне также некоторые указания на действительные происшествия последних недель перед войной. Мое суждение по этому вопросу я должен сегодня резче, чем когда-либо, формулировать так: политика канцлера Бетман-Гольвега и Министерства иностранных дел спасовали в эти роковые дни в еще большей степени, чем этого можно было опасаться на основании опыта предыдущих лет.

Каждый мало-мальски политически мыслящий человек в Германии знал, что в случае войны Австрии с Сербией за Сербией будет стоять Россия, а за Россией Франция. Вместо того чтобы отнестись критически к действиям Австрии и решительно заявить венскому Балльплацу: «Из-за Сербии мы воевать не будем», – было сделано то, чего я опасался: пошли на буксире у Австрии. Дело было именно так, и все заявления ведомства иностранных дел, излагающие события иначе, обходят, по-моему, существо дела. Совершенно непонятное поведение иностранного ведомства представило нас перед Антантой в ложном свете; и она утверждала теперь, ссылаясь на внешнюю видимость событий, что мы отклонили посредничество Англии только потому, что хотели войны.

К тому же это ведомство было так невозмутимо спокойно, что допустило в такое тревожное время поездку кайзера в Норвегию. Начальник Генерального штаба находился в Карлсбаде, адмирал фон Тирпиц – в отпуске в Шварцвальде.

Так мы вляпались в войну благодаря полному ослеплению руководителей нашей иностранной политики. Ограниченность ответственных лиц была так велика, что никто в мире не считал этого возможным, – и все видели в нашей наивности лишь искусно выбранную маску, за которой скрывался некий особенно коварный план!

Когда кайзер вернулся из Норвегии, было уже поздно. События шли своим порядком.

Июнь 1920 г.

Полгода с лишком я не держал в руках этих листков, на которых записал историю моей жизни до войны, а также мои впечатления и воспоминания о событиях, непосредственно предшествовавших великой борьбе. Я так долго не возвращался к этим запискам не потому, что отказался от мысли заносить тем же способом, что и раньше, события войны, а потому что по мере хода работы оказалось необходимым выделить ту ее часть, которая вышла за рамки чисто личных воспоминаний и обратилась в отрывок истории войны.

С октября прошлого года по нынешнее лето я был, поэтому, занят изложением тех чисто военных событий, свидетелем коих я был с самого отъезда на фронт в течение долгих лет войны в качестве начальника 5-й армии и главнокомандующего «фронтом кронпринца». Я добросовестно отметил здесь, как геройские подвиги наших войск, так и тяжелые испытания, через которые мы прошли.

Таким образом, была положена основа описанию необычайных достижений тех войсковых частей, которые сражались под моим начальством. Чем более я углублялся в это описание, тем более соблазняло меня желание использовать все богатство наличного материала. Меня привлекала мысль спокойным и бесхитростным рассказом поставить моим верным соратникам скромный памятник.

То, что я записал в качестве отчета о кровавых событиях бессмертно-великих четырех с половиной лет войны, не подходит, однако, по форме и содержанию ко всем моим остальным заметкам. Это – специальная военная работа, которую я