Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Эти соображения побудили меня исключить изложение военных операций и боев из этих записок, здесь же по-прежнему в разрозненных набросках я буду касаться только моих личных впечатлений и переживаний, а также моего отношения к главнейшим проблемам войны и завершившей ее катастрофы.

Прежде чем вернуться к образам этого далекого прошлого, я хочу еще рассказать о событиях 8 или 9 месяцев, прошедших с того времени, когда мной были написаны последние страницы этой рукописи.

Если бы мне тогда в прошлую осень кто-нибудь сказал: наступит новый год, затем весна, затем лето, и ты все еще будешь здесь, на острове, вдали от родины! – то я не поверил бы этому пророчеству и едва ли перенес бы жестокость такой мысли. Надежда на постепенное восстановление на родине мира и порядка, а также работа, которой я длительно ни разу не прерывал, помогли мне, однако, прожить и этот долгий срок. Помогли мне также друзья, навещавшие меня в моем уединении и приносившие с собой отголоски иного мира, помогли окружающие добрые и простые люди, вдвойне полюбившие меня после знакомства с моей женой, – помог, наконец, и мой верный товарищ майор фон Мюльднер, самоотверженно разделяющий со мной одиночество и тысячу связанных с ним мелких забот и неприятностей.

Кто же был у меня? Осенью меня посетил превосходный редактор Прелль, настоящий немец, руководитель «Нидерландского еженедельника» в Амстердаме, а также его коллега, американский немец, мистер Росток, сообщивший мне интересные сведения о пропаганде, которая велась во время войны в Америке против Германии. Одну из иллюстраций такого агитационного характера, имевшую большой успех, он привез с собой. Я был представлен здесь в старом германском вооружении при штурме Вердена сражающимся с женщинами и детьми!

Приезжал также на остров капитан Кениг, славный вождь подводных лодок типа «Дойчланд», затем генеральный секретарь Министерства внутренних дел д-р Кан, проявивший ко мне, несмотря на официальный характер своего визита, чисто человеческую заботливость, и наконец, г-н фон Берг, бывший сначала обер-президентом Восточной Пруссии, а затем начальником гражданского кабинета его величества[82], один из лучших и преданнейших советчиков нашего дома в счастливые и несчастные дни. Он еще со студенческих лет в Бонне был друг молодости кайзера и один из немногих остался верным стареющему в одиночестве Амеронгена государю.

Вот снова наступила беспросветно-мрачная и суровая зима. День годовщины моего приезда на остров был таким же серым и туманным, как тогда. Тяжелые свинцовые тучи висели над морем и над низким берегом, и бури днем и ночью проносились по голой равнине острова. В таких условиях мне доставила большое облегчение совместная работа в течение нескольких дней с майором Куртом Анкером, умным и неутомимым офицером, бывшим у меня во время войны начальником службы связи.

Незадолго до Рождества приехал к нам Мюллер, мой старый адъютант и начальник моей канцелярии, и привез рождественские подарки с родины. Подарки от родных и трогательные знаки любви от скромных, незнакомых мне немцев. Немецким детям, находившимся тогда на острове у добрых людей для поправки и отдыха после ужасов голодной блокады, я устроил еще до Рождества в небольшой гостинице «Морской вид» в Остерланде елку с разными подарками и немецкими рождественскими песнями.

23 декабря мы справили праздник в тесном кругу преданных нам жильцов пастората, а на другой день вместе с Мюльднером и в сопровождении двух лиц, прикомандированных к нам голландским правительством, переправились на материк и оттуда дальше в Амеронген, чтобы там, в гостеприимном замке графа Бентинка совместно с родителями провести канун Рождества и первые дни праздников. Несколькими месяцами раньше, – в октябре – я увидел отца впервые после 9 ноября предыдущего года, когда я покинул его в Спа после тяжелых объяснений в твердой уверенности, что он несмотря ни на какие препятствия останется в армии.

Неизгладимо врезался в мою память этот торжественный вечер. Никогда не забуду голоса отца, когда он весь седой, стоя перед высокой темно-зеленой елкой и залитый светом многочисленных свечей, читал нам рождественское евангелие: «Слава Богу на небе, и мир на земле и человекам благоволение».

Двадцать седьмого числа я вернулся в Виринген.

Наступил новый год – и дни его походили на дни минувшего года. Это ли мир на земле? Еще больше дикой ненависти и мстительности чем когда-либо раньше! Со стороны Франции все та же непоколебимая решимость – нас уничтожить, – той Франции, которая не может нам простить лживость установленных ей положений об ответственности за войну. В газетах опять ожесточенная кампания по вопросу о выдаче виновников войны. Наряду с этим юмористические фантастические слухи о моем предстоящем или уже совершившемся бегстве на аэроплане, подводной лодке или бог весть на чем. Однажды явились даже два американских журналиста в наш домик и просили разрешения удостовериться собственными глазами в моем присутствии. Я охотно исполнил их желание. В начале февраля был опубликован официальный список лиц, подлежащих выдаче: всего около 900 имен и мое имя на первом месте. Тогда я в первый и единственный раз за всю мою жизнь на острове нарушил молчание и обратился к союзным правительствам с телеграммой, выражая готовность предоставить себя добровольно в их распоряжение вместо остальных поименованных в списке лиц. Этот шаг, вызванный непосредственным движением чувства – шаг, на который, между прочим, не ответила ни одна из союзных держав – был многими и за границей и на родине совершенно ложно истолкован.

До марта месяца сообщения разных газет поддерживали во мне надежду, что наша родина, несмотря на рецидивы революционной лихорадки, и несмотря на непримиренность партийных противоречий, идет по пути внутреннего успокоения и упрочения. Однако эта вера рухнула, как только были получены известия о Капповском путче и его тяжелых последствиях[83]. Помимо чувства горести, которое вызвала во мне новая вспышка кровавых волнений, событие это означало для меня жестокое разочарование: крушение надежды на близкий конец моего изгнания и на возможность снова соединиться с семьей на немецкой территории (не подавая этим повода к новым политическим осложнениям). События показали, что час возвращения на родину еще не настал, и что он, быть может, еще очень далек. При царившем в Германии брожении умов я должен был опасаться, что мое возвращение, даже если бы я совершенно устранился от политической жизни, будет использовано партиями как пароль для новой борьбы за или против существующего порядка. Мотивы, заставившие меня 11 ноября 1918 г. с тяжелым сердцем уехать в Голландию, очевидно, еще не изжили себя. Итак, чтобы выполнить взятое на себя обязательство до конца и не обесценить своей жертвы остановкой на полпути, я должен был ждать и снова