Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Если мы добьемся сепаратного мира с Россией, мы сможем покончить с противниками на западе. Если же это невозможно, мы должны искать соглашения с Англией.

Только по этим двум путям можно предвидеть скорый конец войны, и мы должны его предвидеть, если не хотим, чтобы наше отечество продолжало сражаться до полного истощения.

Наше благоприятное положение именно в данный момент представляет нам возможность действовать в указанном смысле».

Вот что я писал и предлагал перед Рождеством 1915 г., – но все напрасно, точно я говорил это на ветер. Подобная же игра повторилась в следующем году. Настала осень 1916 г., прежде чем канцлер в результате всех своих размышлений пришел к убеждению, что на сепаратный мир с Россией нам нельзя рассчитывать; Россия по его словам, принимает все свои решения под диктовку Англии, Англия же именно настаивает на продолжении войны. Правда, мы как раз в это время предприняли шаг, который исключал возможность всякого мирного соглашения с Россией: мы создали польское королевство и выставили в середине лета 1916 г. программу по польскому вопросу, которая на всю Россию должна была произвести впечатление пощечины. Штюрмер пал, а ранней весной 1917 года волны революции при содействии Антанты смыли и царя. На Восточном фронте оставалось спокойно в течение ближайших месяцев после русской революции, и только в конце июня русские начали второе Брусиловское наступление[88]. Однако уже две недели спустя наше контрнаступление привело к прорыву русского фронта у Тарнополя и к полной победе над разлагающейся армией противника. Около того же времени, 12 июля, последовала наконец отставка Бетмана. Мне ничего существенного не остается прибавить к тем, в общем, верным сведениям, которые сам канцлер во втором томе своих «Размышлений» сообщает о моем отношении ко всем этим событиям. Наследство Бетмана принял Михаэлис[89], человек политически не испытанный, о сильных и слабых сторонах которого еще никто не имел возможности судить. Насколько я слышал, «открыл» этого в своей области бесспорно весьма заслуженного чиновника тайный советник Валентини[90], который, ломая руки и обещая «королевство за канцлера!», долго искал подходящее для этого поста лицо. Я раньше не знал д-ра Михаэлиса; мне хвалили его как исключительно дельного работника, тихого, но по существу глубокого человека. Я впервые увидел его в июльские дни 1917 г., когда я в связи с канцлерским кризисом по распоряжению его величества вел переговоры с лидерами партий. Мы встретились с ним в замке Бельвю непосредственно перед его представлением его величеству. Наш разговор касался тогдашней злобы дня: внутреннего положения, созданного выступлением Эрцбергера[91] в комиссии рейхстага и в особенности столь неудачной по форме и содержанию мирной резолюции рейхстага, которая могла произвести на наших противников только самое невыгодное впечатление: они должны были в ней усмотреть не столько выражение миролюбия сильного и стойкого бойца, сколько признание нашей военной слабости и убывающей силы сопротивления. Действие резолюции оказалось, таким образом, противоположным тому, которое ожидалось. Для нашего дела это означало серьезный урон. И Михаэлис, как я убедился, по существу разделял мои взгляды; однако во время нашего краткого разговора мне не удалось побудить его высказать свое собственное мнение, а потому я и не мог себе составить ясной картины того, как он думает справиться с тяжелыми задачами, оставленными ему в наследство Бетманом. Я мог лишь установить, что он человек с самыми лучшими намерениями, с твердой религиозной верой. Это, конечно мало, но я утешал себя: он ждет аудиенции у его величества, он знает о твоем отрицательном отношении к политике Бетмана и не знает, в какой степени он может с тобой говорить откровенно. Будущее покажет, что он за человек.

Во всяком случае, смена канцлера показалась мне подходящим моментом для того, чтобы еще раз попытаться обратить внимание руководящих сфер на мою оценку положения и на мои предложения. Я считал, что мое суждение о системе, достигшей с уходом Бетмана своего внешнего завершения, не может ограничиться одной отрицательной критикой. Тот, кто притязает на критику, возлагает на себя тем самым обязанность дать положительные указания относительно того пути, который представляется ему более правильным. Так, я разработал летом 1917 г. в самый разгар борьбы на русском фронте новую докладную записку, которую представил одновременно кайзеру, канцлеру и высшему командованию. Возникла она непосредственно после того, как находящаяся под моим командованием группа войск победоносно отразила на широком фронте в Шампани и на Эн наступление семидесяти девяти французских дивизий. Я предоставляю общественному мнению судить о том, говорит ли здесь только «фанатик войны» и «победитель» или же она свидетельствует о моем искреннем желании почетного мира. Записка составлена под непосредственным впечатлением разговора с умным и политически дальновидным д-ром Виктором Науманом. Я привожу здесь не только те части записки, которые характеризуют мое отношение к внешней политике и к заключению мира на востоке, но и остальные главнейшие ее положения, поскольку они выражают мои взгляды на некоторые другие существенные проблемы войны:

«Смена имперского канцлера, открывающая вместе с тем новую эру германской и прусской политики, естественно требует подведения итогов прошлому, тем более что только тогда возможно на сколько-нибудь прочной основе установить план действия для будущего. Прежде всего, на мой взгляд, необходима совершенная ясность относительно следующих пунктов:

1. Как велики наши запасы сырых материалов всякого рода?

2. Какова наша максимальная способность переработки этого материала?

3. Как велики наши запасы угля?

4. Как велики запасы продуктов питания и фуража?

5. Как обстоит дело с транспортом?

По установлении всего этого необходимо далее в полной мере выяснить, какое число годных к военной службе резервов может в ближайшем году выставить и обучить Германия, не подвергая тем самым опасности ослабить столь необходимую ей в хозяйственном отношении рабочую силу.

Но и этим также не исчерпывается еще желательное подведение итогов.

Мы должны еще учесть также и моральную ценность, именно настроение нашего народа, причем выяснение этого настроения по всей вероятности, даже можно сказать «несомненно», приведет нас к выводу, что в широких кругах населения жажда мира весьма и весьма усилилась.

Огромные кровавые жертвы, которые потребовала уже более трех лет продолжающаяся война и которые облекли в траур почти все без исключения немецкие дома и все немецкие семьи, ожидание и в будущем еще новых тяжких потерь драгоценнейших жизней, подавленное настроение, порождаемое и питаемое необходимостью отказывать себе в самом необходимом, недостаток в средствах питания и в угле, – все это, взятое вместе, породило недовольство в широких народных слоях и притом отнюдь не только в социал-демократических, недовольство, которое столько же затрудняет продолжение войны, сколько разлагающим образом действует