Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

продукта канцелярского творчества и указал ему, что подобный указ решительно никого не удовлетворит. Правительство скоро принуждено будет все равно дать равное избирательное право, а тогда лучше уже, чтобы оно было дано теперь и по свободному соизволению его величества. Валентини возразил: «Равное, тайное, избирательное право безусловно исключено. Предполагается дарование множественного вотума наподобие бельгийского». Свидетелем этой беседы был начальник моего штаба граф фон дер Шуленбург[95].

Август 1920 г.

После того, как я написал эти страницы, нашу семью поразило опять тяжелое горе. Душевно сломленный, мой брат Иоахим расстался с жизнью[96]. Тотчас же по получении этого известия я поехал на ту сторону в Доорн, чтобы хотя бы в первое и самое тяжелое время быть около матери. Сколь много горя выпало на долю ее бедного больного сердца!

В начале месяца меня посетил затем на острове мой брат Оскар[97], вскоре после меня прибывший в Доорн, и также Эйтель Фридрих был здесь. Так все они постепенно познакомились с тем клочком земли, на котором я живу вот уже более 20 месяцев. Им, пожалуй, не показалось уже здесь так плохо за несколько дней их пребывания, особенно благодаря хорошей погоде. Большую радость доставило мне прибытие моего старого, неизменно преданного Мальцана, который во время своих посещений меня на фронте делил со мной мои серьезные опасения по поводу нашего внутреннего положения. В конце месяца должна опять приехать сюда жена, на этот раз со всеми четырьмя мальчиками.

Мне хочется в заметках о моих личных переживаниях сказать несколько слов и о тех двух людях, в которых для всего германского народа воплотились идея и образ военного вождя, о генерал-фельдмаршале Гинденбурге[98] и об его первом генерал-квартирмейстере генерале Людендорфе.

Чем наша родина обязана этим двум людям, об этом распространяться не приходится. Достаточно напомнить о днях великих побед под Танненбергом и на Мазурских озерах[99]. В эти дни имена обоих вождей были у всех на устах, и после этих дней как армия, так и народ одинаково желали, чтобы этим людям было вверено руководство всей германской армией. Мы, главнокомандующие участками фронта, тоже искренне разделяли это всеобщее желание увидеть Гинденбурга и Людендорфа на высшем ответственном посту и приняли окончательное решение его величества призвать их с радостью и надеждой.

Никогда в жизни мне не приходилось видеть, чтобы два человека, столь различные по натуре, так дополняли друг друга и так сливались в одно целое, как Гинденбург и Людендорф. Общей почвой для их планов, размышлений и решений была мысль о благе отечества, об успехах и чести армии.

Чтобы характеризовать генерал-фельдмаршала, каким он представлялся в годы своего зрелого подъема, я должен был бы сказать, что его законченная в самом себе индивидуальность производила впечатление бесхитростной мощи и спокойствия. Это было впечатление уверенного твердого спокойствия, передававшегося каждому, кому приходилось с ним соприкасаться в жизни или по службе; оно внушало всем убеждение, что судьбы армии в безопасности в этой твердой руке и под взглядом этих серьезных и в то же время всегда проникнутым теплым участием, глубоко сидящих глаз. Если же он при этом еще и говорил, то, кроме как будто застывшего образа его крупной широкоплечей фигуры, на собеседника производили также впечатление его обдуманные и медлительные слова, которые он произносил своим низким голосом. Такое впечатление получали не только отдельные лица, с которыми он разговаривал, оно передавалось также и толпе, когда перед ней показывался генерал-фельдмаршал. К этому присоединялось еще и то обстоятельство, что какие-то трудно уловимые черты его индивидуальности, казалось, сглаживали границы между его служебным и его человеческим отношением к людям, вопросам и вещам.

На фоне грандиозных освободительных побед на востоке, уже окруженных почти ореолом мифа, личность Гинденбурга сделалась для армии и народа как бы символом германской победы и спасения от бедствий войны. То загадочное нечто, значительной частью коренящееся в сердце и душе, что создает для массовой души популярного героя и что никогда не избирало своим объектом людей вроде Фалькенгайна или Людендорфа, быстро окружило его блестящим ореолом, сделало его в германских сердцах идеалом вождя. Это трогательное по своей примитивной безотчетности доверие, выражавшееся в словах «наш старый Гинденбург это устроит», мне приходилось встречать повсюду, как в тылу, так и на фронте; оно было утешением в это тягостное время. Такое доверие осталось и тогда, когда мы, главнокомандующие, хорошо знавшие положение и уже давно лишившиеся былого оптимизма, встречали в ответ лишь молчание.

Уже и во время войны было распространено мнение, – теперь оно имеет еще больше сторонников, – что генерал-фельдмаршал за время своей деятельности на верховном военном посту рядом с генералом Людендорфом, бывшим подлинным spiritus rector[100] Верховного военного командования, играл больше декоративную роль. Этот взгляд я, зная прекрасные отношения между обоими вождями, должен назвать ошибочным. Во всяком случае, он совершенно неправилен по отношению к тому времени, когда генерал-фельдмаршал еще был в полном обладании своими физическими силами и своей энергией. Конечно, нужно признать, что и Гинденбург, которого война застала, правда, сохранившим полную духовную и физическую свежесть, но все же шестидесятилетним стариком, после трех-четырех лет, преисполненных труда, заботы и тяжкой ответственности, не мог вполне избавиться от естественных последствий своего преклонного возраста. Это ведь нисколько не уменьшает великих и незабвенных заслуг доблестного вождя. Неутомимая энергия его значительно более молодого друга и ближайшего сотрудника явилась ему подмогой и дала ему нужное облегчение. И гармоническое их единение, оставаясь всегда неколебимым, создало сильную волю, руководимую одной целью. При этом не приходится спорить о доле духовного участия в работе каждого из них. Чем был для Гинденбурга его товарищ, – это горько сказалось в тот момент, когда их совместная работа была нарушена уходом Людендорфа, когда место последнего занял новый человек. Этот человек, бывший не на высоте задачи, слишком быстро пришел в отчаяние от мысли о том, что ему не удастся спасти потерпевший аварию корабль и провести этот корабль под старым флагом сквозь все бури к спасительной гавани. Пожав плечами, он спустил флаг и холодно отбросил как пустые идеи все те национальные сокровища, которые германский народ хранил как святыню. Его энергия, получив другое направление, явилась сильнейшим толчком к развитию тех событий, которые имели место 9 ноября в Ставке Верховного командования в Спа.

По службе – по роду моих задач и обязанностей – мне приходилось иметь значительно больше дела с генералом Людендорфом, чем с генерал-фельдмаршалом, и я могу сказать, что при этом у меня всегда было чувство, что передо мной человек стальной энергии и остро