Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

отточенного ума, прусский вождь в лучшем смысле старой славной традиции. Бесчисленное множество раз я обсуждал в его светлом кабинете, в котором сосредоточивались, как в фокусе увеличительного стекла, лучи всех фронтов окруженного врагами отечества, вопросы и проблемы войны и в частности боевое положение моего участка фронта. При таких беседах с генерал-фельдмаршалом я получал, как уже сказано, впечатление, что его затрудненные и медленные слова являются результатом глубокой уверенности. В беседах же с генералом Людендорфом казалось, что перед вами блестящая мастерская высших духовных достижений, в которой именно и вырабатывалась ежедневно эта уверенность в непрестанной борьбе с бесчисленными препятствиями, враждебными принципами, затруднениями, заботами и недостатками всякого рода.

Что в связи с предстоявшими Людендорфу задачами возникали также требования и стремления, собственно говоря, выходившие за пределы его компетенции, было уже упомянуто. Он принял их на себя потому, что разрешение их имело величайшее значение и для военного положения и так как без его вмешательства они остались бы неразрешенными. Многое из того, что он сделал за пределами своего специального круга деятельности, представляется мне ценным, удачным и во многих отношениях прямо таки образцовым. Однако, мне кажется, можно без ущерба для его сильной индивидуальности признать, что значение его коренилось в области стратегии, тактики и организации. Здесь его теоретически блестяще подготовленный, богатый собственными идеями и изумительно точно работающий ум в те годы, когда войска и военный материал еще представляли собой неизношенный аппарат в его руках, с поразительной уверенностью разрешал труднейшие военные проблемы и приобрел бессмертную славу для себя и для германского оружия. Умение проницательно и глубоко вникнуть в положение, уверенное претворение теории в приказы и действия, точное знание пригодности пускаемых в действие сил, с которыми он умел обращаться, как с точными математическими величинами, доставили ему тогда на востоке крупные победы под Танненбергом, под Лодзью и на Мазурских озерах. Эти же данные доставили ему и впоследствии, когда он принял на себя более широкие задачи руководства германской армией в борьбе за германскую линию вплоть до весны 1918 г., успехи, имевшие огромное стратегическое значение. Успехи эти может быть и представляются в настоящее время омраченными отсутствием окончательных результатов и поражением в конечной борьбе. Однако беспристрастное будущее причислит их, несомненно, к величайшим военным достижениям всех времен.

Осуществление его великих и смелых идей сделалось более затруднительным лишь с того момента, когда воинские части, включенные им в художественное здание его операционных планов, перестали отвечать тем требованиям, которые он по старой традиции предъявлял к войскам, – с того момента, когда боевая ценность войск стала слишком зависеть от колеблющихся физических и психических влияний, и когда вследствие этого ненадежность и хрупкость материала сделались неизбежными источниками ошибок при точном расчете работы машины.

Зрелый боевой мыслитель и конструктор побед, привыкший с тех пор, как он, в качестве лейтенанта, в первый раз командовал отрядом, признавать незыблемыми понятия дисциплины, точности и боевого духа, и в глазах которого с тех пор, как он, будучи молодым офицером Генерального штаба, в первый раз надел брюки с малиново-красными лампасами, боевые единицы вроде батарей и дивизий представляли собой единицы определенной боевой силы и поддающейся учету боеспособности, оказался вынужденным снабдить все эти понятия большими вопросительными знаками. Его замыслы, которым при неприкосновенности отдельных факторов был бы обеспечен успех, потерпели, в конце концов, крушение вследствие того, что частью переутомленный, частью загрязненный аппарат отказывался служить в своих отдельных частях или в своем целом. Последние германские наступательные удары в период между 21 марта 1918 года и решительным поворотным моментом войны 18 июля, когда неприятель прорвал наш фронт у леса Виллер-Котре, были, несмотря на некоторые блестящие начальные успехи, лишь цепью печальных подтверждений этого факта.

Генерал Людендорф, как человек и как солдат, тяжко страдал от этого положения, и я более, чем кто-либо другой из военачальников, сочувствовал этим мукам. Все мы, прошедшие железную школу старой славной армии и дышавшие воздухом красного здания на Кенигсплац[101], вынесли оттуда прочную уверенность в непоколебимости великой армии и всех ее частей. И этот палладиум мощи и гордости германского народа нам суждено было увидеть поколебленным.

Что касается меня, то я уже задолго перед тем не мог не заметить появившихся трещин, прорывов и разных дефектов и неоднократно по долгу службы сообщал о своих наблюдениях и мыслях генерал-квартирмейстеру. Даже и теперь, вспоминая об этих разговорах, я исполняюсь глубокой благодарности при мысли о том, что генерал Людендорф всегда выслушивал взгляды и пожелания человека, гораздо более молодого, с неизменной дружественностью и вниманием и делал все для удовлетворения требований, которые он считал справедливыми. Правда, очень часто – особенно когда запасы людей, продовольствия и военного материала стали истощаться – ему приходилось со ссылкой на «ultra posse»[102] отказывать в том, что он, несомненно, охотно бы сделал, если бы была возможность.

Генерал Людендорф, насколько я узнал его за долгие годы совместной работы в направлении общей цели, никогда не был карьеристом, никогда не старался произвести впечатление на других. Искание благосклонности или боязнь утратить расположение отдельных лиц были его суровой прямой натуре солдата так же чужды, как поиски популярности в массах или страх им не понравиться. Принимая свои решения, он знал только одно мерило – их объективную пригодность для достижения великой цели вывести Центральные державы и в особенности Германию не умаленными из войны и обеспечить им прочный мир, не закрывавший бы нам в будущем возможностей нашего естественного развития.

С прямо таки страстной творческой энергией и преданностью безоговорочно отдал он всю свою богатую индивидуальность на службу своим задачам военачальника. Для него самого, однако, это его безмерное самопожертвование было только простым и само собой понятным исполнением долга, ничем не отличающимся от долга каждого немца и каждого немецкого солдата по отношению к своему отечеству. Следствием этого прекрасного мужественного понимания долга и неуклонной верности и была его благородная высокая оценка моральных достоинств немецкого солдата и немецкого народа, как на фронте, так и в тылу. Благодаря ей он даже в последние месяцы войны был склонен предполагать наличность таких сил и доблестей, которых давно уже не было, но которые только и могли служить основной его военных операций и предъявлявшихся им к истощенному тылу требований. Увы, он предполагал их даже тогда, когда лишения, разочарования и разлагающие влияния аморально действующих факторов уже подточили первоначальную доблесть немецкого народа. Людендорфу, проникнутому глубоким национальным чувством, было горько, в конце концов, удостовериться в разложении морального стержня, составлявшего силу немецкого народа. Он долго не хотел этому поверить, сохраняя в своей душе гордый