Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

идеальный образ непоколебимо преданного своему императору и своему государству немецкого народа. И поверил он этому только тогда, когда уже нельзя было не заметить вопиющих фактов действительности. Эта высокая оценка масс, благодаря которой он во все учащающихся симптомах разложения в течение долгого времени видел лишь печальные исключения из общего правила, была, пожалуй, главной причиной того, что сравнительно поздно и, увы, слишком поздно было приступлено к принятию решительных мер против агентов и жертв разложения.

В оценке морального духа и физической боеспособности войск, бывшими основной предпосылкой самой идеи скорого и удачного окончания войны, взгляды наши, как уже упомянуто, существенно расходились, особенно в течение последнего года борьбы.

Мне не хотелось бы в этой связи умолчать об одном обстоятельстве. На мой взгляд, генерал Людендорф не всегда умел выбирать своих ближайших сотрудников и не уделял также должного внимания указаниям на их ошибки и недостатки. Слишком часто также он игнорировал сообщения, несогласные или опровергавшие их доклады. Виной тому было опять-таки его благородное понимание долга верности по отношению к своим помощникам, которые по мере своих сил, не всегда, однако, стоявших на высоте положения, несомненно, наилучшим образом стремились исполнять свои задания. Этим и объясняется, что он терпел на не отвечающих их способностям постах многих лиц дольше, чем это было бы желательно в интересах дела.

Таким образом, я совсем не отношусь к генералу Людендорфу без всякой критики. Многие его мнения и его действия вызывали мое неодобрение. И все же он остается для меня одним из самых выдающихся немецких военачальников, человеком величайшей, подлинно немецкой силы и верности, вождем, воплощавшим в себе традицию и совесть германской армии.

Если его противники называют его «игроком» и упрекают его в «азарте», то это неправда. Дай Бог, если бы и во главе правительства мы имели равных ему по доблести и знаниям людей, отличающихся такой же добросовестностью, основательностью в оценке положения и смелостью, как он. Дай Бог, если бы тем самым каждому отдельному человеку была предоставлена возможность использовать все свои силы в той именно области, которая более всего соответствует его специальной подготовке и признанию.

В «Очерке всемирной истории» графа Йорка фон Вартенбурга, из которого я последние дни вновь перечел главу о Риме, битве при Каннах и стойкости римлян перед лицом перенесенных поражений, я наткнулся на одну фразу, которая мне кажется написанной специально для наших дней. В экскурсе, посвященном событиям позднейшего времени, Йорк здесь говорит о том, каким недостойным образом прусский народ сам заклеймил свою армию, потерпевшую поражение при Йене, «которая ведь была не единственным и не главнейшим виновником случившегося». И далее он говорит: «Если какой-нибудь народ хочет выйти победоносным даже из Канн, то он никогда не должен совершенно терять уважения к своим вождям и своим знаменам».

Всей душой желаю я нашему народу нового подъема и нового величия. Но только тогда, когда широкие массы народа вновь освободятся от той слепоты по отношению к минувшему величию, которой стараются окутать их взор всякие смутьяны и лжепророки, смогут они, правильно поняв былое, обрести в себе душевные силы для уверенной работы над возведением здания будущего!

Октябрь 1920 г.

В начале месяца я несколько дней провел на том берегу – в Овервеене у пользовавшего меня там зубного врача Шеффера. Я никогда не думал, что скромные удовольствия, которые зубной врач может предоставить своему пациенту с помощью своих маленьких орудий пытки, в состоянии будут принести мне столько радости! Я прямо-таки с наслаждением усаживался в его превосходное кресло – все же это нечто другое по сравнению с нашей жизнью в Вирингене. За долгое время эта поездка впервые нарушила монотонную тишину и одиночество острова. И в это пасмурное время, когда кругом все увядает на фоне здешнего бедного ландшафта и когда начинается пора осенних бурь, она помогла мне примириться с мыслью о том, что мне предстоит провести еще одну долгую суровую и темную зиму в тесноте и одиночестве этого острова вдали от родины и семьи. К тому же в лице Шеферов, живущих в очаровательной маленькой вилле около Гарлема, я познакомился с любезными и образованными людьми, гостеприимство которых доставило мне большую радость. К тому же на обратном пути мы на несколько часов посетили нашего старого друга бюргермейстера Пееребоома, который живет теперь в Бергене, сдав несколько недель тому назад свою должность превосходному, всегда отзывчивому господину Кольфу. Как он, так и его высокообразованная немка-жена всячески стараются скрасить здесь мне мое существование.

Мне хотелось бы также хотя бы в нескольких словах отблагодарить здесь еще две голландские семьи, проявлявшие всегда по отношению ко мне величайшее гостеприимство. Это семьи Бакс и Куму (Coumou). Пастор Бакс не только глубоко образованный священник, но и сердечный искренний человек, чуждый всякой позе и действительно поступающий в духе всепрощающей и вникающей в чужую душу любви к ближнему. Однажды мы беседовали с ним о религии. Добрый старик сказал мне тогда с почти что плутоватой улыбкой: «Видите ли, когда например, у отца есть сын, все время пристающий к нему, говоря «отец, дай мне копейку», – то рано или поздно отец теряет терпение, и мальчишка получает пощечину. То же самое и с людьми, которые всегда чего-то хотят от Бога и не устают повторять Его имя, – они тоже, в конце концов, получают пощечину. Только тот, кто действительно испытывает глубокую и серьезную нужду, должен обращаться к Богу с просьбой о силе, и тогда он должен хорошенько взять себя в руки: помоги себе сам, тогда и Бог тебе поможет!» Куму в течение долгого времени служил инженером в управлении водными сооружениями на острове. Это приветливый и отзывчивый друг.

* * *

Среди писем, найденных мной при моем возвращении, было письмо одного военного товарища. В нем говорилось о сотне подробностей, между прочим, упоминалась и глупая болтовня о моей деятельности в качестве командующего 5-й армии. Болтовней этой занимались люди, воображающие, что они знают больше всех других. Они утверждали, что я повинен и в несчастном приказе главного военного командования об отступлении после сражения на Марне в 1914 году.

Эти умники уверены, что они все прекрасно знают!

При таких обстоятельствах я имею некоторое право рассказать то, что я могу сообщить о сражении, бывшем поворотным пунктом в нашей судьбе, тем более что серьезные критические наблюдатели в большинстве случаев лишь мало касались событий, происходивших в 5, 6 и 7-й армиях.

Я не хочу здесь дать картину военного развития и операций моей 5-й армии в те горькие и тяжкие дни, – я предполагаю это сделать в другом месте, – здесь же я