Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

чувства очень быстро было надломлено. Тем самым была поколеблена идея гражданского мира и причинен ущерб нашей наступательной силе. Нельзя сказать, чтобы вина в этом пренебрежении великой идеей бескорыстного и жертвенного самоотречения на благо отечества всецело лежала на левых партиях. Во многом также виновата и неправильная экономическая политика, предоставившая почти что неограниченную самостоятельность военной промышленности, боявшаяся ограничить военную прибыль и не сумевшая подчинить работавшие на войну фабрики и заводы государственному целому, борющемуся за свое существование. Нерешительность в этом направлении весьма содействовала преждевременному и слишком резкому выявлению старых социальных и экономических противоречий. В том же направлении влияла также прямо-таки болезненная склонность широких кругов немецкого народа к какой-то абсолютной объективности в дурном смысле этого слова. Желая быть, во что бы то ни стало, беспристрастными, мы во время войны слишком часто предавались самоанализу, доходившему нередко до душевного самобичевания, – и это пред лицом всего мира, большая часть которого находилась с нами в войне. Немудрено, что мы, в конце концов, внушили миру, что добросовестные и совестливые люди среди нас сами сомневаются в нашем праве, в нашем действии и в стремлениях. А в это самое время в Англии все партии, оценивая любой план и любое действие своего правительства, руководствовались исключительно старым сильным лозунгом прочно спаянной нации: «Right or wrong – my country!» (Дурно или хорошо, это моя родина).

Несчастным героем такой объективности в дурном смысле слова, человеком, в сердце которого никогда не могло разгореться могучее пламя великой идеи, был также и первый имперский канцлер военного времени. Сделанное им 4 августа 1914 года в рейхстаге разъяснение по поводу вступления наших войск в Бельгию останется навсегда горьким школьным примером его неспособности понять чувство собственного народа и проникнуть в душу противников. Тогда, 4 августа 1914 года, до того, когда раздался еще первый выстрел, мы, немцы, проиграли первое большое сражение пред лицом всего света.

И столь же слепым по отношению ко всему, что происходило вокруг него, оставался он в течение всех долгах лет своего канцлерства, которое мы должны были терпеть во время войны.

Так он не уставал подчеркивать, что особой заслугой социал-демократической партии было то, что она в начале войны предложила правительству свое сотрудничество, как будто рабочие массы не сбросили бы просто тогда своих вождей, если бы эти и последние выступили против сотрудничества. Разве и не был тогда весь немецкий народ единодушно и глубоко убежден в том, что мы стоим на пороге навязанной нам и неотвратимой войны, из которой вывести нас к прочному миру может только решительная воля к борьбе и победе. Что некоторые вожди крайней левой в глубине души никогда не хотели безусловной победы германского оружия, – это, по-видимому, в течение долгого времени было сокрыто от канцлера. Во всяком случае, он ничего не сделал для того, чтобы противодействовать всем стремлениям поколебать и разрушить веру народных масс в немецкое дело.

В своих воспоминаниях генерал Людендорф жалуется на то, что правительство в тылу почти ничего не делало для поддержки в немецком народе и воли к победе, и борьбы с пораженческими течениями. Я также во время войны не мог не вынести впечатления, что ответственные инстанции пассивно терпели нарастание этих течений. Пораженчество, которое во Франции, Англии и Америке было подавляемо самым решительным образом, как начало, враждебное текущим потребностям и благу государства, имело возможность расцвести у нас пышным цветом. Наше правительство было как-то совсем беспомощно по отношению к нему, полагая, что мягкой уступчивостью оно сможет успокоить и заклясть антинациональные течения. Без сякого сопротивления пассивно относилось оно к ходу событий, как бы сознательно закрывая глаза на ту трагическую развязку, к которой раньше или позже все это должно было привести.

Там, где возникали затруднения и встречались препятствия, правительство опять прибегало к мелким средствам, половинчатым мероприятиям, думая помочь делу уступками, которые оно давало то с какой-то угодливой поспешностью, то, напротив, вынужденно и всегда слишком поздно. Таким образом, можно было сплести мелкую сеть разрозненных мероприятий, которая кое-как удовлетворяла еще нуждам текущей политики, но рано или поздно неминуемо должна была порваться. Гражданских же диктаторов с сильной волей к победе, твердо знающих цель и линию своего поведения, каковыми для своих стран были Клемансо[94] и Ллойд-Джордж, у нас определенно не хватало. Чем долее продолжалась война, тем самодержавнее и строже становилось правление в странах наших противников, и тем неувереннее и податливее ко всякому давлению слева делалась наша внутренняя политика. Чтобы поддержать хорошее настроение рабочих, занятых в тылу производством военного снаряжения, им выдавалась фантастическая заработная плата. Но от этого жадность их только усиливалась, уклонение от военной службы еще более поощрялось, а солдат на фронте еще более озлоблялся и восстанавливался против войны. Почему вся работа в тылу, имевшая военное значение, не была урегулирована наподобие воинской повинности? Почему привлеченные к этой работе в тылу не были уравнены в заработной плате и пайке с нашими воинами? До пресыщения говорилось о верных своему долгу бойцах тыла! Конечно, организация в этом смысле должна была бы с равной силой распространяться как на рабочих, так и на работодателей.

Для объединения тыловой работы был наконец – и тоже только по настоянию высшего военного командования, в компетенцию которого это совсем не входило – введен закон о вспомогательной трудовой повинности, но какой водянистый, какой искалеченный закон!

Нерешительной и малоудачной также была позиция, занятая правительством во время войны в вопросе о реформе прусского избирательного права. Социал-демократия воспользовалась этим вопросом, как лозунгом для грандиозной пропаганды, не останавливаясь даже перед угрозами забастовки, – и это тогда, когда наши войска на фронте изнемогали в тяжелой борьбе, когда все благополучие и даже самая жизнь наших воинов зависели от неослабной работы обеспечивавшего их в тылу механизма.

Перед правительством стояли два пути: или оно должно было стать на ту точку зрения, что война не есть подходящее время для конституционных преобразований, тем более что лучшая часть народа, стоявшая на фронте под ружьем, была бы во время войны исключена из участия в реформе, – но тогда оно должно было напрячь все силы, чтобы беспощадно подавить всякую агитацию в противоположном смысле. Или правительство должно было определенно решиться на изменение избирательного права, – но тогда оно не должно было останавливаться и перед немедленным роспуском ландтага, дабы не упустить ни одного средства, пригодного к проведению своей воли.

Правительство и здесь избрало путь половинчатых мероприятий.

Когда начальник гражданского кабинета фон Валентини сообщил мне в 1917 году т. н. «пасхальную весть», я высказал ему все свое удивление по поводу этого ремесленного