Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Наше положение аналогично положению Фридриха Великого до Губертсбургского мира[92]. История справедливо считает его победителем, ибо он не был побежден в борьбе.

Подпись: Вильгельм, кронпринц Германской империи и Пруссии».

В марте 1918 года, ровно три четверти года спустя после составления мной этой записки, мы заключили сепаратный мир с революционной Россией – но что за мир! С одной стороны, повелительный жест победителя, по-диктаторски диктующего свою волю, с другой же стороны – услужливая уступчивость в вопросах, затрагивавших наш собственный жизненный нерв. Господину Иоффе было разрешено, вопреки всем предостережениям Гельфериха, ехать в Берлин для того, чтобы здесь в Германии раздавать направо и налево во благо мировой революции свое золото. Опять-таки повсюду та же картина неисправимой половинчатости.

Нет, насколько я знаю, правительство не предприняло достаточно серьезных попыток к тому, чтобы работа оружия была восполнена решительными, своевременными и достаточными политическими мероприятиями.

Я привел здесь почти дословно обе записки, представленные мною в декабре 1915 и в июле 1917 г. кайзеру, Верховному командованию и рейхсканцлеру для того, чтобы показать, что в течение войны я неоднократно и в настойчивых выражениях указывал на необходимость стремиться к компромиссному миру. Оба приведенные мной выше текста далеко не исчерпывают картины моих разнообразных усилий в этом направлении. Документальное сопоставление всего того, что было мною предпринято в течение войны, начиная с дней первого сражения при Марне, для проведения в жизнь моих идей (от которых я в течение этого времени ни разу не отрекался) о невыносимости для армии и для тыла безграничного продолжения войны, о настоятельной желательности компромиссного соглашения и о преимуществах такового (если бы даже на первый взгляд оно казалось менее выгодным) по сравнению даже с выгодным миром, полученным, однако, в результате длительного истощения, – вышло бы за пределы предположенных рамок этой книги. Сюда же относятся мои попытки исправления слишком уже оптимистических представлений о нужде в тылу, о выносливости войск, слишком уже переобремененных в последний год, и о многих других подобных вопросах, – представлений, которые господствовали в руководящих кругах и противоречили моим взглядам и убеждениям, приобретенным мной благодаря моему непосредственному соприкосновению с затронутыми войной людьми.

– Но, – возразят мне на это, – кронпринц ведь неоднократно публично и в частности перед войсками в речах и писаниях исповедовал и требовал от других волю к победе и уверенность в ее достижении. Ведь он хотел даже добиться запрещения распространения на фронте некоторых немецких газет, разлагавших, по его мнению, эту веру в победу.

Да, конечно, я это сделал! И выполнил тем самым свой долг, как командующего фронтом и свой долг солдата, точно так же, как я выполнил свой долг политически мыслящего человека и кронпринца Германской империи и Пруссии, пытаясь воздействовать на руководящие инстанции военного командования и гражданского управления в направлении подготовки компромиссного мира и ясного познания даже и неприятных истин. Я остаюсь при твердом убеждении, что только в своем сочетании обе эти с виду столь противоположные линии поведения могли быть вполне оправданы, и что каждая из них помимо другой была бы ошибкой. Единственно, о чем я сожалею, это только о том, что, будучи политически безответственным советчиком, я не имел ни средств, ни возможности успешно воздействовать на политически ответственные и имевшие право решающего голоса круги, что я, видя всю пагубность нашей политики, принужден был быть пассивным зрителем политических решений или политической нерешительности, которые, на мой взгляд, должны были на долгие годы и самым несчастным образом определить судьбу Германии в будущем.

Я упомянул о том, что мной был возбужден вопрос о запрещении распространения на фронте некоторых газет, которые в соответствовавшей тому времени форме методически саботировали войну. В демократических кругах с большим возмущением была встречена эта попытка «умышленного подавления свободы печати и общественного мнения». И это тогда, когда речь шла о том, чтобы сохранить боеспособность армии, от которой все тогда зависело, чтобы отвратить от армии опасность вовлечения ее в обсуждение посторонних и разлагающих ее вопросов. На деле моя попытка так и не удалась, и пагубная пропаганда продолжала свою разъедающую работу.

Только опираясь на народ, исполненный железной воли к победе и веры в нее, могло правительство решиться на шаги в направлении сепаратного мира, отдельного соглашения с тем или иным из наших противников. Напротив, бесцельной и прямо-таки пагубной и вредной для всего нашего положения была бы всякая попытка, которая могла бы дать впечатление, что мы, во что бы то ни стало, стремимся к миру и не в состоянии долее выдержать борьбы. Бесцельны и бессмысленны были, поэтому, все те явные, открыто высказанные предложения мира, тем более что они совсем не давали ясной картины того, что мы собственно хотели. Они имели лишь тот результат, что дали психологическую опору надежде враждебных нам народов на наше скорое крушение и усилили тем самым веру наших противников в их победу и волю их продержаться до «knock-out blow»[93] – нам во вред, нам на погибель. Нет, истинную волю к победе и веру в нее на долгое время и вплоть до удачного исхода войны можно было поддержать в том народе и в той армии, во главе которых стояло бы не только сильное и мужественное военное командование, но одновременно и вполне достойное его правительство, правительство, которое в течение кровавой борьбы на суде, на море и в воздухе ни на секунду не упускало бы из виду многочисленных нитей и пружин внешней политики, и которое, будучи готовым к своевременному и смелому решению, было бы в курсе малейшего могущего оказаться нам полезным движения на мечущемся в лихорадке мировой войны земном шаре. Нужно было правительство, которое, смело заглядывая в будущее, вместе с тем мудро бы рассчитывало возможности настоящего и ясно видело бы тот путь, по которому возможно скорее оно могло бы привести отечество к благополучному и почетному миру.

Верным вожатым к такому миру могло бы быть только то правительство, которое в своей внутренней политике крепко держало бы в руке весь народ со всеми его различными слоями, сословиями, направлениями и партиями.

Что в таком народе, как немецкий, особенно склонном к внутренним раздорам и расслоениям, собрать в единую силу все множество мнений, желаний и стремлений, было чрезвычайно трудным делом, – это не подлежит сомнению. Если в Англии и Франции национальное чувство во все время течения войны сплотило все партии в одно единое целое, то у нас, у немцев, руководящихся чрезмерно своими партийными точками зрения, которые слишком скоро опять начали прорываться наружу, единство воли и