Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Когда впоследствии положение настолько обострилось, что я ввиду бесполезности наших жертв не считал более возможным нести ответственность за продолжение наступления, я лично доложил об этом его величеству, а также представил Верховному командованию письменный доклад, после чего кайзер примкнул к моей точке зрения и разрешил приостановить наступление. Приказ об этом после ухода генерала фон Фалькенгайна с поста начальника Главного полевого штаба и руководителя военных операций (29 августа) был дан генерал-фельдмаршалом фон Гинденбургом 2 сентября 1916 г. и сопровождался распоряжением об укреплении достигнутой нами линии.

Как ни печален был такой исход, как ни тяжелы были наши потери под Верденом, не следует также забывать, что французы еще значительно больше пострадали в этих боях. Около семидесяти пяти французских дивизий, кипевших в адском котле под Верденом, были выведены из строя. Мощь французского удара на Сомме благодаря этому значительно уменьшилась, и трудно вообще учесть, какие следствия имело бы наступление на Сомме, если бы до этого Верденская битва не приковала к себе и не поглотила значительной части тех запасов людьми и материалом, которыми располагала Франция.

Заканчивая характеристику моего отношения к боям под Верденом, я хочу высказаться еще по поводу одного присвоенного мне оскорбительного прозвища, которое вот уже два года не сходит со страниц печати, более дорожащей дешевой сенсацией, чем строгой истиной.

Как раз в эти дни мне пришлось опять прочесть: «кронпринц, смеющийся палач Вердена».

Это лишняя капля желчи и горечи в мою и без того мрачную жизнь на острове, который в течение трехсот дней из трехсот шестидесяти пяти окутан туманом и ветром.

«Смеющийся палач Вердена» – это я. Собственно говоря, я должен был уже привыкнуть к этому, так часто приходилось читать эту гнусную клевету. Но она задевает меня каждый раз снова, ибо затрагивает то единственное и самое ценное, что у меня осталось после катастрофы: воспоминание о моих отношениях с вверенными мне войсками, о том взаимном доверии и понимании между нами, которое оправдало себя и в самые тяжелые испытания.

О боях под Верденом и роли, которую я там играл, я уже говорил. Остается еще сказать о моих отношениях с войсками и – о моем смехе.

Мне трудно распространяться о первом из этих вопросов. Замечу лишь одно: мои испытанные в бесчисленных боях храбрые и верные дивизии вросли мне в душу как родные дети, и я всегда старался по мере сил дать им все, что только допускали тяжелые условия войны: своевременный отдых, довольствие, награды и т. п. Каждый раз, когда мои обязанности главнокомандующего участком фронта позволяли мне отлучиться из штаб-квартиры, я отправлялся на передовые линии к моим сражающимся войскам, знакомился с их окопной жизнью по собственным наблюдениям и старался, насколько возможно, облегчить их тяжелую долю. Так было в Аргоннах и под Верденом, так было и в меловых окопах Шампани. Среди многих сотен тысяч бойцов, сражавшихся в течение исполинской борьбы под моим начальством, найдутся немногие, которые бы не видели меня в своих окопах.

Итак, не теряя много слов, я могу их всех, моих храбрых офицеров, унтер-офицеров и солдат старой 5-й армии и группы «Кронпринц», без страха призвать в свидетели того, каковы были мои отношения с ними. Сознание того, что они мне за всю мою любовь платили исключительной солдатской доблестью, храбростью и верностью, и что они лично мне были преданы, – все это для меня и по сию пору является частицей прежнего счастья, которую я сохранил из прошлого и которую даже самая злостная клевета не сможет разрушить!

«Кронпринц, смеющийся палач Вердена».

Наконец, последний вопрос: мой смех.

Да, я охотно признаю: я любил посмеяться в молодые годы и никогда не был нытиком и кабинетным человеком. Я смеялся, потому что находил тогда жизнь прекрасной и богатой и мне казалось, будто бы мой смех является благодарностью судьбе за то, что я свеж и здоров, и верю в свои силы.

Даже на войне, несмотря на всю ее тяжесть, я не разучился смеяться. Всякий настоящий мужчина, участвовавший в войне, испытал, наверное, то же самое: именно в самые тяжелые минуты тебя охватывает безудержное желание уйти подальше прочь от неслыханных ужасов смерти и разрушения, и ты жадно хватаешься за всякое, хотя бы чисто внешнее, выражение или проявление утверждающей себя жизни. Стало быть, и тогда я не надевал маски, предназначенной для любопытствующей публики, и показывал свое лицо таким, каким оно было.

Я знаю, что такое поведение с моей стороны вызывало уже тогда на родине, быть может и в тыловых частях, отрицательную критику: у кронпринца всегда веселый вид, – должно быть он не слишком серьезно относится к событиям.

Умные головы и мудрые толкователи! Что вы вообще знали обо мне?

Если бы я тогда столько же заботился о вас, сколько вы обо мне, то я, быть может, действительно перестал бы смеяться.

Но я думал и заботился только об одном: о вверенных мне войсках на позициях. Вот если бы эти мои старые бойцы, с которыми я сроднился и которых я сегодня все с такою же любовью вспоминаю, – вот если бы они не одобрили моего смеха, вы были бы правы!

Но они меня благодарили за мою «веселость» и понимали меня. Ради них я не раз улыбался и смеялся, даже когда мне было совсем не до смеха.

Передо мной проносятся образы тяжких дней войны. Идет осмотр эшелона новобранцев. Они кончили свое учение и идут теперь на фронт. Шестьсот милых свежих германских юношей, еще не вышедших из отроческого возраста. Они еще слишком молоды для столь тяжелого ремесла! С лихорадочным ожиданием смотрят они своими сияющими глазами на меня: что скажет им кронпринц? Мне спирает горло и глаза готовы затуманиться слезами – слишком многих я видел уходящими туда и немногих возвращающимся! А это почти дети! Можно ли им показать, что во мне происходит? Нет, ни за что! Я беру себя в руки, улыбаюсь и говорю им: «Товарищи, думайте о родине, мне трудно вас отпускать туда, но так должно быть, и вы справитесь со своей задачей. Выкажите себя достойными товарищей на фронте! Да защитит вас Бог!» И они громко приветствуют меня и уверенно идут по своему тяжелому пути.

Идет крупный бой. С фронта приходят серьезные вести, противник прорвал наши линии в опасном месте. Я сижу в комнате начальника штаба за картой, телефон рядом со мной. Мы подтянули резервы, артиллерия и летчики привлечены к делу; мы ждем известий. Вот звонит телефон, я прикладываю трубку к уху.